Горбун, Или Маленький Парижанин

А Бертран в это время размышлял:

«Сюда ведь приходит самый разный народ. Как известно, не ряса делает монахом. Кто знает, а ну как этот страшила вчера кого-нибудь ограбил? А ну как его карманы битком набиты добрыми экю? Что-то мне подсказывает, что неплохо бы с ним свести знакомство».

Макер сделал шаг вперед.

– Сударь… – произнес он, сдержанно поклонившись.

– Сударь… – одновременно с ним произнес Бертран, склоняясь почти до земли.

В ту же секунду они выпрямились, словно внутри них сработала пружина.

– Битый туз! – вскричал Макер. – Да никак это дорогуша Галунье!

– Плюмаж! Плюмаж-младший! – запричитал нормандец, чьи глаза привычно наполнились слезами. – Тебя ли я вижу?

– Ризы Господни, конечно меня! Обними меня, золотце мое!

И он распахнул объятия. Галунье бросился ему на грудь. Слившись в объятии, они смахивали на большую кучу тряпья. Они долго так стояли. Их чувства были искренни и глубоки.

– Ну хватит, – сказал наконец Плюмаж. – Скажи что-нибудь, чтобы я услышал твой голос, плутишка.

– Девятнадцать лет разлуки! – пробормотал Галунье, вытирая рукавом слезы.

– Убей меня бог! – воскликнул гасконец. – Да у тебя никак платка нету?

– Украли в этой толкучке, – безмятежно сообщил бывший его помощник.

Плюмаж принялся рыться в карманах, но, разумеется, ничего не обнаружил.

– Что за черт! – возмущенно бросил он. – Сколько же на свете ворья! Да, золотце мое, девятнадцать лет… Мы оба были молоды.

– Возраст любовных безумств! Увы, мое сердце еще не постарело.

– Да и я пью не меньше, чем тогда.

И они опять принялись разглядывать друг друга.

– Право же, мэтр Плюмаж, – с сожалением промолвил Галунье, – годы не украсили вас.

– Ежели честно, старина Галунье, – тут же парировал провансальский гасконец, – то как мне ни огорчительно говорить это, но должен признать: ты стал еще уродливей, чем прежде.

Брат Галунье со сдержанным высокомерием улыбнулся и заметил:

– К счастью, дамы придерживаются иного мнения.

– И я тоже, сокровище мое, и я тоже! – прервал его Плюмаж. – Увидел тебя, и моя первая мысль была: «Эк хорошо держится этот кавалер!»

– Что ж ты хочешь? – жеманясь, отвечал нормандец.