Костяной капеллан

Отряд буйно пировал в главном помещении – вряд ли кто меня услышит, если только я вдруг не закричу, но хотелось, чтобы меня не слышала даже Анна. Всё-таки не настолько я ей доверял, по крайней мере сейчас. Пойдёт что-нибудь не так – мне хана. Как-никак я дал ребятам обещания – надо бы сдержать.

Наконец я достаточно расшатал неплотно пригнанный кирпич, чтобы за него ухватиться, вынул из стены и бережно уложил на крышку бочки с рыбой мокрого посола. Просунул руку в открывшуюся дыру, дотянулся до потайной полки, нащупал мешки с монетами.

Первым попался мне мешок с золотом – до половины набитый золотыми кронами. Вот какую тайну хранили «Руки кожевника». Именно поэтому я и повёл отряд прямо сюда, поэтому сражался и убивал, чтобы вернуть себе харчевню прежде всего, даже прежде «Золотых цепей». Банкам я не доверял. Вместе с банками приходят сборщики налогов, начинаются ненужные расспросы, и таким образом «Руки кожевника» стали золотым сердцем Благочестивых. Кроме меня, об этом не знал никто.

Впрочем, золото меня тогда не так интересовало. С трудом, под неудобным углом просунув руку сквозь узкий ход, я наконец нашарил тяжесть золотых крон сквозь кожу мешка, особенно неповоротливого в таких условиях. Через некоторое время у меня получилось так изогнуть руку, что я нащупал и другой мешок, с монетами попроще. Серебряные марки, их-то мне и надо. Я подцепил мешок, вытянул его через ход и взвесил в ладони. По моим прикидкам, было там от двух до трёх сотен серебряных марок. Умелый ремесленник в Эллинбурге, бывало, зарабатывал две марки в месяц, если преуспевал и если не было недостатка в заказах.

Я удовлетворённо кивнул и сунул мешочек в большой внутренний карман сутаны. Был он увесист, но, как я предполагал, в скором времени станет легче. Затем я вложил вынутый кирпич обратно в дыру, как смог, законопатил отошедшую штукатурку, остатки осторожно смёл сапогом с глаз долой. Есть к чему придраться, но сойдёт. Спрятал рычаг за бочонком с салом и отпер дверь.

Анна расслабленно прислонилась к стене, подрезала ногти кинжалом и стерегла проход.

– Готово? – спросила она.

Я кивнул и полез в карман сутаны. Вынул из мешка десять марок и вложил ей в ладонь.

– Ты моя правая рука, Анна, – сказал я. – Была и будешь, а значит, жалование у тебя должно быть, как положено правой руке. Только, ради Госпожи, пусть Йохан об этом не знает. Тебя-то ему не заменить, но вот именно сейчас пусть думает, что заменил, – так надо.