Раковина

Почуявший неладное фанатик-коллекционер, работник уважаемого музея и ай-йя-яй, грабитель Бартыкин, пытался вырваться из могучих милицейских объятий. Он даже успел оскорбить милиционера именем животного "козел". Но это поздно. Победа пришла полная, с прощением всяческих жертв и прочих неудобств.

С тех пор Пенкин слыл экспертом по наиболее запутанным и серьезным делам. И ходить бы ему в генералах, да вида крови новоиспеченный майор не выносил совершенно.

Не приемлил он сцен насилия. Делалось ему плохо, и пена изо рта шла.

Но и тут помогли. Определили Пенкина в тихое, но престижное место. Повышением – на кражи из музеев и выставок, без взломов, проломов кумпола и прочих телесных неприятностей.

Кто же захочет ограбить музей в социалистические времена?! Ведь все в нем общее, всенародное достояние, переписанное, занесенное в каталоги и журналы, а потому не продать и не спрятать его никому.

Так и жил Пенкин – спокойно и почти без душка. Слыл сыщиком интеллигентным, с упором на мозговую деятельность, а не на волчие ноги и грубое телесное дознание. Процент раскрываемости имел, между прочим, отменный. Золотой надо сказать процент. И веру в чистое и светлое будущее майор Коля имел. Как и положено иметь таковую каждому, настоящему стражу порядка.

Еще раз об истории

Из истории нам не выскользнуть никогда. Для историков же мы лично значения никакого не имеем. Другое дело исторические фигуры, вокруг них вся катавасия и лепится.

Вот почему нам интересно знать – был ли Александр исключительно Македонским или голубым в одночасье. Или что там ел Черчилль за завтраком, а с чего поимел несварение желудка. И войну, и битвы они выигрывают. А про Кузькина и его мать, нам ни знать, ни ведовать нет охоты.

Точно так обстояло и с историей Раковины. Она делится на два периода – до Артаса и после. Уродился Артас армянским князем. Но само по себе имя его, в данной истории, почти ничего не значит. Не имел Артас ни богатства, ни бедности. Средненький такой, не выдающийся (для князя конечно).

Как Раковина к нему попала, и как ее не разбили, не истолкли в порошок аптекари за прошедшие тысячелетия, предполагают понаслышке, да урывками.