Зимопись. Книга первая. Как я был девочкой

– Мы рядом! – прогрохотал Малик во всю силу легких.

Бег на карачках по пересеченной местности, которая проваливается под тобой как болото, не мой конек, и я безнадежно отстал. Зато в Шурике взбурлила смесь паники с совестью, и он обогнал даже загорелую гору мышц, что проламывала пространство сверхзвуковым бульдозером. Одессит же словно катился: пухленький, сосредоточенно-взъерошенный и неудержимый.

Позади Томы из кустарника вырвалось первое исчадие ада – на сенохранилище впрыгнул пятнистый волкодав с меня размером.

Истекавшая слюной пасть оскалена, в глазах – жажда убийства.

– Фу! – заорал Малик.

– Сидеть! – внес лепту одессит. – Чужие!

Команды, дрессурой доводимые до автоматизма, не сработали. Перед нами не домашняя собачка. И не сторожевая. Может, пастушья? Где же пастух?

– Уберите собаку! На людей кидается! Загрызет же! – тонко и звонко завопил я.

Вместо ответа из леса вынеслась еще пара чудищ, а на подходе, судя по звукам, еще дюжина.

Пес догнал Тому и бросился на нее, когда она почти добралась до нас.

Клацнули клыки, у меня замерло сердце. Томе повезло, трофей – только штанина.

Пушечным ядром пронесся Малик последние метры, но Шурик уже кинулся на собаку, как вратарь на мяч, и окрестности взорвались его воплем: клыки рвали новую добычу. Дрожащая Тома повисла на мне:

– Ой, Чапа…

Еще слез не хватало. Неуместные объятия взвинтили адреналин до предела. Даже до запредела, если так можно сказать. А и нельзя – без разницы, ведь было именно так.

Прижав к себе и чмокнув в щеку, следующим движением я оторвал Тому от себя:

– Закопайся.

Чем глубже, тем лучше.

– А ты?

Ее руки уже рыли внушительную яму. Молодец, девчонка, не пропадет.

– Оденься! – прилетело мне вдогонку, когда Тома осознала ситуацию.

Вот и хорошо. Поздравляю с возвращением в реальный мир.

Отчаянно труся, я выдвинулся в сторону битвы и понял, что опоздал. К сожалению и к счастью. Шурик баюкал порванную руку и жутко выл на пределе слышимости, его сидящее тело мерно раскачивалось.

Дергались в конвульсиях растерзанные до костей ноги, выставленные вперед. Абдул-Малик (совесть не позволяла назвать его сейчас просто Маликом) весь в крови и шерсти, своей и собачьей, натягивал принесенные Томой штаны.

– На! – Ко мне прилетела охапка оставшихся тряпок.

Поскуливавшая мохнатая горка мяса с перебитым позвоночником валялась в стороне: старалась то ли уползти, то ли, наоборот, продолжить драку. При всем желании не могла ни того, ни другого.