Зимопись. Книга первая. Как я был девочкой

Мы с Томой машинально переглянулись: царевна? Царских отпрысков тут как собак … пардон, волков нерезаных. И все по лесу бродят. Больше заняться нечем?

– Гордей, сколько зим! – Царевна соорудила на губах фальшивую улыбочку. – Знаком с моими мужьями?

– Не довелось, – сообщил царевич тоном «сто лет вы мне не сдались».

– Дорофей, – представила Милослава левого. Затем правого, который отличался от другого шириной груди и цветом лошади: – Порфирий.

– Очень, – кивнул Гордей, проглотив полагавшееся «приятно».

– Жаль, что ты пристроен, – не слишком правдоподобно пожалела Милослава.

– Староват я для тебя, соседка. Найдешь порезвее.

– Кто бы говорил.

Возможно, так протекали местные «чо как», то есть «как дела, как погода?» – обязательный набор фраз случайно встретившихся соседей перед тем, как разъехаться.

Странно, но Дорофей с Порфирием, представленные как мужья, равнодушно отмалчивались. Отстраненные взоры, не чувствовавшие реальной опасности, спокойно и задумчиво гуляли по сторонам.

Порфирий статью превосходил более хилого – только по сравнению с ним – Дорофея. Дорофей мстил чеканной красотой лица, выразительностью глаз и недоспрятанной ухмылочкой, за которой скрывался хитрый ум. Насчет ума – предположение, а хитрость присутствовала однозначно. Или зловредность. Не люблю таких. Потому что иногда сам таким бываю. Или не иногда.

Милослава пустила коня вперед мелким шагом:

– Разве не ты обратил в посмешище оборону Мефодии, когда разметал ее защитников? А они, между прочим, долгие годы считались эталоном, символом непобедимости, недостижимой вершиной.

«Эталон», «символ»… То, что слышали уши, не вязалось с тем, что видели глаза. В какие времена мы попали?

– Или не ты, защищая вотчину, разнес в пух и прах контратаку Мефодии? Кто, как не ты, спас тогда цариссу? – продолжала Милослава.

Напоминание царевичу польстило. Когда царевна приблизилась вплотную, он обронил, нарываясь на новый комплимент:

– Противник был старше, а возраст, как я уже сказал – не последнее дело.

– Еще и скромен до безобразия. Гордей, ты мне определенно нравишься. Был бы свободен… Впрочем, кто знает? Царисса стара, слаба, болезненна, не сегодня завтра…

– Не говори так. Четвертая заповедь. Она женщина и мать, а еще она царисса. В отношении вашей цариссы ты мне таких же слов не простишь.

– Так не прощай. Вот я. Ну?

Гордей потупился.

– Ты знаешь, я не могу ударить женщину, если моей семье не угрожает опасность.