Ольф. Книга третья

Буду писать им письма. И звонить. В общем, не беспокойтесь, родственники, целую, пока.

Кстати, насчет «звонить и писать». У себя дома я собрал вещи, представлявшие хоть какую-то ценность, и сдал в ломбард. Отныне мне не требовались ни телевизор, ни микроволновка, ни стиральная машина и холодильник. Ни ковры, ни мебель. Ничего. Изъятый из квартиры компьютер, в котором, наверное, искали улики, мне вернули раньше, чем я попал домой, но отныне стационарный ящик с громоздким монитором меня не устраивал. Его я продал вместе со всеми гаджетами.

Часть вырученных средств ушла на новые смартфон и ноутбук, остальные деньги вместе с купленной техникой заняли место в кладовке корабля. Первой программой, установленной в смартфоне, стал переводчик с итальянского. Надежда, как известно, умирает последней.

Прежняя одежда энтузиазма не вызвала, но один костюм с белой рубашкой, галстук и туфли все же перекочевали на борт. Мало ли, вдруг – снова к Василию Платоновичу? Или в Кремль. Или в Белый дом, причем не в тот, что на Краснопресненской.

Как я понимаю, жизнь у меня опять будет интересная. Череда случившихся событий добавила желания остренького.

Ключи от бросаемой мной квартиры я отправил родственнице, которая больше всех помогала после смерти родителей, в прилагаемой к ключам записке значилось: «Сдавайте до моего возвращения. Когда вернусь – не знаю. Начинаю новую жизнь. Деньгами пользуйтесь, это вам. Спасибо за все».

На судебные слушания я, естественно, не явился. Вдруг что-то пойдет не так, или Василий Платонович решит, что меня нужно иметь под рукой постоянно, или вопросы ко мне окажутся настолько безотлагательными и важными, что получить ответы потребуется в неприятных мне особых четырех стенах.

Рисковать не стоило.

Несколько дней корабль носился по миру – я приходил в себя. Купался в десятках морей. Обгорал на безлюдных пляжах – чтобы пробрало до печенок и чтобы выжгло боль и тоску всемогущего одиночки. Невыносимо ощущать, что любого могу заставить делать то, что мне надо, но… Но мне это не надо.

Точнее, мне надо не это. Разве повиновение, основанное на страхе, даст что-то сердцу или душе? Я, конечно же, хочу быть счастлив. И хочу, чтобы счастливыми были все. А что для этого сделать?

Голова звенела вселенской пустотой. Сердце ныло. Я вспомнил, что все же был один человек – единственная живая душа, которая меня понимала. Нина. Она знала мои беды, и сейчас я, в своем подвешенном во всех смыслах положении, мог бы скрасить ее горе.