Перекресток

Затем, повернувшись к овину, Иван Силыч зычно крикнул:

– Стёпка! Ты что ж это, стервец, делаешь?

Стёпка, старший из сыновей Ивана Силыча, на самом деле ничего не делал. Он просто улёгся в тени за стеной овина и сладко подрёмывал. Заслышав окрик отца, Степка нехотя встал и, оправдываясь, произнёс:

– Да чего кричите, батя? Я ведь так только, на чуток прилёг.

– На чуток он прилёг, – передразнил отец. – Берите с Сёмкой доски, что Егор снимать будет, и складывайте в стопу.

Работа закипела. Периодически Иван Силыч, видя снижение энтузиазма у своих сыновей, придавал им новый стимул грозным окриком, но в целом дело шло споро.

– Может, передохнём, батя? – ныл Стёпка.

– А обедать не пора? – вторил Сёмка.

– Всё бы брюхо набить да поспать, лоботрясы! – огрызался отец.

Но вот уже и он, выбившись из сил, стал ворочаться медленнее и, наконец, окончательно устав, окрикнул Семёна:

– Беги в дом.

Семёна, которого в этом случае два раза просить было не нужно, словно ветер сдул. Минут через пять он уже снова стоял у овина и, не переставая пережёвывать какой-то кусок, торопливо говорил отцу:

– Маманя сказала, что обед готов. Она в саду накрыла. Зовёт обедать.

– Зовёт она, – пробурчал Иван Силыч и, отложив молоток, которым он только что приколачивал доску обрешётки, начал спускаться с крыши на землю.

– Егор, – позвал он парня, который продолжал приколачивать обрешётку с другой стороны стропил, – пойдём обедать.

Мужики направились в сад, где, умывшись из бочки дождевой водой и утерев лицо свежим полотенцем, украшенным старательно вышитыми хозяйкой цветами и птицами, уселись за стол под ласково раскинувшей свои ветки старой яблоней. Ветки яблони давали живительную прохладу, а лучики солнца, прорываясь сквозь преграду листьев, играли на расставленных на столе мисках с нехитрой, но сытной снедью.

Корчага с полными щами, накрытая сковородой и, видимо, недавно вынутая из печи и ещё не успевшая остыть, дымилась посреди стола, распуская вокруг себя нестерпимый аромат, заставляющий слюну течь против всякого желания. Коврига ржаного хлеба лежала рядом на белой, тщательно выскобленной досочке. От неё уже было отрезано несколько широких ломтей, но нож лежал рядом на случай, если потребуется отрезать еще.