Деяние XII

Он ничего не мог поделать: он был всего лишь рупором, эоловой арфой, звучавшей от дуновения ккой-то безумной музы.

…Смрадно-странные странники в доме чужом,

где про всех говорят и о каждом: «Не он»…

Похоже, он всегда был гомосексуалистом, ещё когда таблетки и капельницы не сделали его безнадежным «дураком». Просто ему сейчас стало всё равно: не таясь, ложился с грязными больными на скрипящие койки, поворачивался к ним спиной, а после вставал, почесывая анус. Санитары давно махнули на него рукой.

А Серый был молодой и гиперсексуальный, его не смущал лысина с розовыми лишаями, иногда изуродованная ещё и болячками от окурков, которые тушили о голый череп «дурака» «здоровые» больные. Не смущали его слюнявый рот, сопливый нос и тошнотворный запах.

Но Розочка не любил его – Серый делал больно. Роза любил Чику, приятного мальчика с эхолалией. Если его не раздражать и не пугать, он не станет часами громко повторять какое-нибудь услышанное слово, а просто будет гладить тело и тыкаться в спину мягким влажным ртом.

Даже санитары смотрели на эту парочку с какой-то брезгливой нежностью, не препятствовали, и даже отгоняли от Розы левых ухажеров. Но Чика куда-то делся (был закопан на местном кладбище под деревянным столбиком с номером спустя четверо суток, как добрался в сестринской до шкафчика с лекарствами и сожрал сорок пять ампул барбамила вместе со стеклом). Бедный Розочка остался на растерзание отделению.

А голоса всё мучили, всё диктовали, и Роза, забывший, как писать буквы, вынужден был проговаривать тексты, чтобы они не распались в небытие.

Такова теперь была его работа.

– Не грусти, Розочка, – тихо сказал ему Руслан, проходя в палату – близился отбой.

С продавленной койки юноша рассеянно наблюдал, как молится Лысый: молчаливый дед с военной выправкой, появившийся совсем недавно. Как и положено, утром и вечером он шагал по «греческому залу», днем усидчиво клеил конверты на трудотерапии (от чего Руслан все время отлынивал), размеренно хлебал за завтраком жидкую овсянку с кусочком масла, в обед – жидкий же супчик, и снова овсянку, но уже без масла, – за ужином.

А перед сном вставал на колени и подолгу молился, размашисто крестясь. И – о чудо – ни санитары, ни «блатные» ему в этом не препятствовали.

Налюбовавшись истовыми поклонами, Руслан повернулся к лежащему на соседней койке Джигиту и спросил:

– У тебя цикла есть?

Цикла была и Джигит выделил от щедрот аж четыре колеса.