Дороги скорби

Была ранняя осень, и, отправившись по долгу службы в город Чадск, что в Огневском княжестве, некогда находившемся в вассальном подчинении у Трефов, я встретил одного прелюбопытнейшего господина, и, к моей великой радости, оба мы двигались в направлении названного ранее Чадска. Господин сей был одет достаточно скромно, но не без лоска, если не сказать – щегольства, и, даже невзирая на свой почтительный возраст, он, следуя заведенному в молодости ритуалу, каждое утро накручивал свои русые с проседью волосы на бигуди.

Он представился Генрихом Чайкой, и лишь дурак не провел бы аналогию. Замечу, что, несмотря на свои причуды, Генрих был крайне интересным собеседником, к тому же весьма образованным, если не сказать больше – Генрих преподавал словесность в Златоградском университете, и, как он изволил выразиться, предметом его ученого интереса как раз таки и была жизнь и творчество Яна Снегиря. То, что я знаю о Профессоре Чайке, я знаю лишь с его собственных слов, и после нашего расставания я ни разу не подвергал услышанное сомнению.

Светало. Мы вышли из боксов корчмы «Аистова свирель», в которой нам и посчастливилось познакомиться минувшим вечером за игрой в кости и распитием пенного напитка.

– Друг мой Волкер, – обратился ко мне Генрих. – Известно ли вам что-нибудь о заведении, в котором нам довелось коротать ночь?

– Кроме того, что их повар – криворукий болван, который позорит профессию, пожалуй, ничего, – ответил я, забравшись в седло, и добавил: – Еще там замечательное пиво, горчит, но это не беда.

– Как приземленно вы рассуждаете, – Генрих пригладил усы и, закрывшись ладонью от утреннего солнца, посмотрел вдаль. – Ни облачка. Дождя не было уже неделю, это не может не радовать.

Я согласился и, глядя на холодное небо, задумался о своем и опомниться не успел, как наши с Генрихом скакуны шли аллюром бок о бок. Подобное – не редкость, когда большую часть жизни ты проводишь в дороге и действие, которое ты повторяешь изо дня в день, успевает забыться прямо в момент своего совершения.

– А между тем, – вновь начал Генрих, и я, признаюсь, не сразу сообразил, о чем он. – Хозяин корчмы, скорее всего, – порядочный человек.

– С чего ты это решил?

– Я убежден, что поэзия Снегиря близка лишь чутким сердцам.

– И при чем же здесь Ян Снегирь? – уточнил я, не подозревая, что до самого вечера давно умерший поэт станет единственной темой наших бесед, а точнее, выездной лекцией профессора Чайки, как я прозвал позже своего приятеля.