Зимний Страж

Поняв, что в доме Надежды нет, я вернулся в прихожую, обулся и, хлопнув дверью, вышел на улицу.

И снова холод, снова снег, но на этот раз было солнечно, что не может не радовать. Я зашел за угол дома и увидел деревянную беседку, точь-в-точь такая была у моих родителей, когда я был маленьким. За столом беседки сидела Надежда. Зачем она вышла на улицу в такой мороз?

– Что-же вы на улице сидите? Холод нынче яростный.

По выражению лица была ясно, что она услышала меня, когда я еще выходил из дома, просто не подавала виду.

– А что мне в избе-то делать? Тут, вон, солнце, припекает немного.

Да, тяжело, наверное, просыпаться и не видеть солнечного света, а понимать, что огромная звезда взошла над небом, только по теплу.

– Спасибо вам за теплый прием, мне пора.

– И куда это тебе пора? Сядь.

Я прошел к беседке и послушно сел на холодную деревянную лавку, начав произносить то, что ей вряд ли было по душе:

– Мне в деревню надо успеть.

– Молодой еще, дурачок, не ходи ты в эту деревню, пойми, нет там людей, нет там добра – только лицемерие.

Назвала она меня молодым, хоть я и был всего лет на десять младше ее. Но ее слова про деревню мне были вовсе не по душе, я не мог поверить в ее рассказы, где она выставляет жителей деревни за бесчувственных уродов, но все же, теперь я буду относиться к жителям Бурханы осторожнее.

– Я буду осторожен, но без деревни я не выживу – сойду с ума.

– Одиночество – плохо, но только по началу. Поживи немного один и поймешь.

Этим словам я ни капли не верил. Я всегда считал и, скорее всего, буду считать одиночество худшим, что только есть на земле.

Я встал со скамьи и протянул руку в слегка дырявый карман своей куртки, доставая оттуда подарок за гостеприимство – конфета, которую я берег на черный день, хоть и так живу в тот самый день, даже, скорее, в черной жизни.

– Не отравленная хоть?

В ответ я лишь слегка хихикнул. Нервным вздохом в очередной раз намекнул на то, что мне уже пора. Надежда не стала больше меня задерживать и сказала свое напутствие:

– Иди, иди и будь осторожен, особенно в Бурхане, те люди, опаснее зверья теперешнего.