Цикл «Как тесен мир». Книга 1. Чем я хуже?

 – Я ведь все-таки живой, руки-ноги целые, из повреждений – только пустяшные порезы на лбу. Ну, правда, память напрочь отшибло от сотрясения мозга. Но память – это ведь не разум. Я ведь не сумасшедшим стал… Вроде, соображаю… Хотя, со стороны, виднее. Вот пообщаюсь сейчас с вами обоими, и вы мне скажете: чокнутый я или только обеспамятевший.

Клава выпрямилась, достала откуда-то платочек и вытерла свое раскрасневшееся влажное лицо, глянула на «своего» мужа и протерла от слез и поцелуев этим же мокрым платочком лицо уже ему.

– Клава, а расскажи мне про меня, да и про себя тоже. Может, я так легче все вспомню.

– Как тебя зовут, помнишь?

– Если честно, то нет. Не помнил. Но мне милиционер сказал, который документы мои смотрел: Нефедов Александр Александрович. Шоферю на полуторке. Работаю на паровозостроительном заводе в транспортном цехе.

– Так, – встрял веснушчатый, – на паровозостроительном, как и я, как и Клава. Я, напоминаю, твой лепший кореш еще по колонии, Колькой меня кличут, Гуриным Колей. А теперь я тоже шофер и тоже на полуторке. Вот только сейчас мне Палыч разрешил с Клавой к тебе на эмке съездить. Я ее, как начальство домчал, чтобы поскорее тебя проведать. Клава меня всю дорогу подгоняла, словно кучер лошадь. А Палыч – это наш начальник транспортного цеха. Может, хоть его вспомнишь?

– Не-а, не вспомню.

– А жаль, мировой мужик. За своих всегда горой стоит. Да он же сам к тебе в больницу ехать собирался. Но совещание у него какое-то… Не смог. А Клава ждать ни как не хотела, грозилась на попутках добираться. Так он мне велел эмку взять и ехать. Так-то, брат.

– Погоди, Коля, погоди, – остановил словоохотливого приятеля Алексей Валентинович. – Про Палыча я вкратце понял. Вы мне, ребята, про меня самого лучше расскажите. В какой это я колонии с тобой был?

– В Куряжской, имени Горького.

– Нет. Мы с тобой что, уголовниками были?

– Да нет, не так, чтобы очень, – засмеялся Колька. – Колония у нас была детская, а мы были просто шпаной беспризорной. И ты, и я. В конце двадцатых нас туда загребли. Вначале тебя, а потом и меня. Там мы с тобой и сдружились. Ты всегда здоровяком был, а я мелким шкетом. И ты меня под свое авторитетное крыло взял, не давал прочим пацанам в обиду.