Что там, за дверью? Собрание сочинений в 30 книгах. Книга 24

На какой из пепельниц мои отпечатки? На той, что лежит рядом с… Это ясно. Но ясно ей это не было, на самом деле все могло быть иначе, и Полина, обойдя неподвижное тело, взяла со стола пепельницу, опустила в сумочку, потяжелевшую и оттянувшую руку, вернулась к двери, стараясь не наступить в лужицу натекшей крови, и вышла в коридор, показавшийся ей длинным, как железнодорожный туннель, и таким же темным, с тусклыми лампочками на стенах, освещавшими не пространство, а только побеленную плоскость.

Я сделала это или нет? – думала Полина, спускаясь по крутой лестнице, будто с палубы в трюм корабля.

– Всего хорошего, – пробормотала она, проходя мимо Джорджа.

– До свиданья, миссис Батурин, – приветливо отозвался хозяин. – Надеюсь, мистер Смит пребывает в добром здравии?

Фраза звучала издевательски, и Полина подумала, что мужчины, пьющие за столами пиво, знают уже о том, что случилось в комнате наверху, и сейчас, проводив ее взглядами, побегут в полицию, все, толпой, во главе которой будет Джордж с кружкой в руке.

Не ответив, Полина вышла на ослепительно светлую улицу, освещенную будто не солнечными лучами, а пламенем атомного взрыва. Глаза перестали видеть, и на одном только ощущении пространства Полина дошла до машины, опустилась на заднее сиденье и сказала:

– Поехали, Харви.

Когда машина миновала последний дом Селборна, Полина открыла лежавшую у нее на коленях сумочку, достала пепельницу и выбросила на дорогу.

Куда я? – подумала Полина, неожиданно обретя способность мыслить трезво и оценивать не только сделанное, но и предстоявшее. – Что я делаю? Тело сейчас обнаружат. Никто, кроме меня, в номер не поднимался. Орудие убийства лежит рядом с трупом. Зачем я выбросила вторую пепельницу, если отпечатки мои – на первой? Через полчаса вся полиция в округе будет поднята по тревоге.

Макс наймет лучших адвокатов, и они отыщут множество смягчающих обстоятельств. Помутнение рассудка. Паранойя. Меня могут даже в тюрьму не посадить, но чем сумасшедший дом лучше?

Макс будет приходить ко мне и плакать от жалости, а я не смогу ему ничего объяснить, потому что ничего объяснить невозможно.