Удар гильотины

Но это – мнение, понимаете?

– Знаете, Тиль, – мягко проговорила Кристина, взяла Манна за кончики пальцев и крепко их сжала, – мир на самом деле – это представление, возникающее у каждого из нас. Я знаю, что расскажет Христиан, а вы не представляете этого. Ваше представление о реальности рационально, оно, наверно, таким и должно быть у человека, расследующего преступления. А мое представление сложено из эмоций, и то, что для вас – факты, для меня – только одно из возможных представлений и далеко не всегда правильное.

Понимаете? Для Христиана – то же самое, он художник.

– Он убил человека, – упрямо настаивал Манн, пытаясь сопротивляться крепким пальцам девушки.

– Он не убийца, – тихо повторяла Кристина, глядя Манну не в глаза, а гораздо глубже, не в душу, он не знал, что такое душа, не верил в ее существование, но что-то было сейчас в нем такое, о присутствии чего он не подозревал прежде, что-то глубокое и свое, и туда, в его лишь сейчас обнаруженное «я» вглядывалась Кристина и заставляла Манна тоже смотреть и тоже верить, и тоже сомневаться.

Гипноз, – подумал он. Вот так она и Кейсера… Вот ему и почудилось…

– Прошу, – сказал Ритвелд, открывая дверь ногой, потому что руки были заняты. На подносе стояли не только чашки, но еще и три тарелочки с сэндвичами: с сыром, красной рыбой и колбасой. Художник опустил поднос на журнальный столик, сделал вид, что не замечает позы, в какой застал Манна и Кристину, а они, отпрянув друг от друга, сделали вид, что все это время занимались разглядыванием посуды на полке.

– Прошу, – повторил Ритвелд, – пейте, Тиль, ешьте, но слушайте меня внимательно, потому что повторить я не смогу. Это полицейский протокол можно повторить сто раз, не меняя ни слова, а впечатления меняются от пересказа, первое – правильное, второе уже впитывает нечто от первого и третьего… В общем, – прервал он сам себя, – если вы готовы, я начну.

* * *

Семь лет назад, узнав о пожаре в типографии, я сказал себе: «Господи, как хорошо, что сгорели всего лишь копии».

Подлинники картин стояли в моей мастерской, не здесь, это помещение я снял года три спустя, а тогда я обитал в районе Вестпорта и мог бы, если бы не спал в ту ночь сном праведника, видеть, как занялось над типографией пламя, и слышать вой пожарных сирен.

Мне позвонил Питер, и голос у него был таким убитым, что я подумал: неужели он поссорился с Мартой? Марта была тогда его… Впрочем, неважно, это его личные проблемы.