Продюсер

– И не думай даже… – зашипел Леня, но тут же взял себя в руки, улыбнулся и попытался обратить все сказанное в шутку: – Ты так смешно рассуждаешь! Этот старенький домишко дешевле снести, чем что-то там сделать. У меня и денег таких нет сейчас.

– Э-э-э… денег нет, а собрался долю в клубе получать, – пожурил его Гарик. – Да ты знаешь, что клуб – это бездонная яма? Расходов больше, чем доходов. А так мы могли бы объединиться с тобой. Твой «домишко» вполне подойдет для второго «Гоголеффа». Или, если хочешь, назовем его «Гарлен»?

– Почему Гарлен, а не Гарлем? – Леня увидел грамматическую ошибку.

– Потому, что ты Булавкин ЛЕНЯ, а не Станислав ЛЕМ. ГАР и ЛЕН – часть наших имен, складываем и получаем. Имя трендовое. Можно даже одежду параллельно запустить с таким же названием. Как ты на это смотришь?

Гарик был очень креативен, то есть просто талантлив. Часто придумывал различные проекты, но не всегда доводил их до ума. Сейчас он размечтался так, что даже Леня, дизайнер, профессионал, стал завидовать:

– Прррекрррати! Ты фантазеррр! Нам надо решить, что делать с Медянской.

Она тебя оберет и выкинет. Я тебе хочу помочь. И я могу тебе помочь! А ты мне заливаешь пррро какие-то воздушные замки. Давай рррешай!

Понимая, что разговор может ничем не кончиться, Булавкин уже начал нервничать, а Гарик все продолжал, полузакрыв глаза, мечтать:

– Фууу! Какой ты неинтересный, Ленечка. А еще модельер-затейник. Ты должен был придумать что-то забавненькое, красивенькое. А ты так пошло предлагаешь кинуть вдову.

Не-а! Не пойдет, Леня. Я не подпишусь. Давай лучше о чем-нибудь другом поговорим. О прекрасном. Когда у тебя показ зимней коллекции?

– Ты – дурррак! – взвизгнул Булавкин и осекся.

Он был неврастеником и часто не сдерживал эмоций. Это его и подводило. Вот и теперь… Гарик недовольно оттопырил нижнюю губу и, покачав головой, встал:

– Не сложилось. Умер так умер. Леня, извини, у меня еще есть дела.

Он выбрался из-за столика, а Леня кусал губы и щипал себя за толстенькие ляжки.

Он ненавидел себя и проклинал за несдержанность. Нужно было хотя бы расстаться на положительной ноте.

– Гаррричек, дорррогой, прости меня. Прррости! Прошу тебя. Это все проклятые нерррвы. Понимаешь, я ведь тоже любил Иосифа. Он был такой талантливый, щедрррый.

Но Бестофф лишь смотрел на суетящегося модельера да кивал головой в такт его объяснениям.

– Да-да. Был. Любил. Убил, – срифмовал он и похолодел.

Рифма показалась слишком страшной.