Две Лии и Иаков. Книга 2

Тонкая струя медленно смывала грязь с тела, и Лия с наслаждением ощущала, как вместе с ней уходит усталость и напряжение последних дней. Последней черточкой преображения стало облачение в чистую одежду. Приведя себя в порядок, Лия наконец-то взглянула на помощника и с истинно женским удовлетворением наблюдала его покрасневшую физиономию и напряженную позу. Девушка лукаво улыбнулась и шутливо погрозила пальцем: «Даже не думай!». Распустила и вспушила мокрые волосы под ласковым солнцем и легким ветерком.

«Как тебе процедуры, Адат? В этих условиях, я думаю, мы сделали все, что могли.

Девушка подошла к замеревшему напарнику:

– Спасибо за помощь, Чензира. Смотри, вода вытекает из бурдюка, оставь его, – Лия-Адат остановила помощника и помогла ему добраться до очага, – давай теперь займемся твоей ногой, хватит ей проветриваться.

– Я думаю, что мне стоит подобно Гиваргису почтительно спросить у беседующей с богами: как же обращаться к тебе? – Чензира все еще прятал глаза, – после всего увиденного я не уверен, что смогу смотреть на тебя, как на обычную девушку.

– Поздно, Чензира, – разговаривая, Лия продолжала обмывать ногу раненного мыльным раствором, смывая остатки грязи, – поздно. Мы уже условились о дружбе. Подружкой зваться я не хочу, я достаточно уверена в себе, чтобы не отзываться на оклик – «Эй ты…», госпожой тебе я не являюсь, так что придется ограничиться именем. Или тебя это не устраивает?

– Что ты, Лия, что ты, – заторопился устраивающийся поудобнее больной, – твое позволение великая честь для меня.

– Не очень. Дай—ка я нанесу на кожу вокруг раны мазь. Помнишь заячий жир, что я отложила до лучших времен. Вот они, лучшие, и пришли, когда свежий шалфей появился. Ничего сложного. Главное, чтобы комочков поменьше было. Мне подруга рассказывала, как лечебное снадобье из них приготовить.

Ячменная каша была разложена по мискам, а лепешки служили импровизированными ложками. Каша в миске Чензиры была обильно сдобрена маслом, а мясо ягненка оригинальной тыквенной приправой и фенхелем. Молодые люди в полном молчании жадно поглощали нехитрое кушанье, и тщательно собрав остатки еды, с сожалением о никчемности рациона отложили посуду.