Анимус

Мое горе настолько перешло грань своей силы, что не позволяло даже плакать. Быть может, излей я свою душу кому-то или проплачь несколько дней подряд, мне стало бы легче, но на тот момент это было чем-то невозможным для меня. Все, что я смогла – начать писать. Вести дневник, который якобы должен был помочь мне справиться с силой утраты.

Прошло уже почти полгода, но мои исповедания бумаге практически ничего не дали, кроме того, что сила утраты больше не выдирала куски, засыпая раны солью, они просто по-прежнему продолжали кровоточить.

Особенно в те моменты, когда я говорила с тобой, как сейчас.

2

Сегодня я разбираю вещи Маттео: они грудой картонных коробок свалены в углу, ими забиты шкафы и кладовая. Его присутствие витает повсюду и душит меня тоской. В квартире холодно, на кухне протекает кран, эхом разнося раздражающие звуки, когда капли воды соприкасаются с керамической поверхностью раковины. Будь он сейчас здесь, то решил бы эту проблему, как и всегда, но я хочу оставить все, как есть.

Слишком сложно смириться с той мыслью, что, как прежде, уже не будет.

Окна нашей однокомнатной квартиры, расположенной на набережной канала Грибоедова, выходили на Неву. Приезжие считали ее святым родником, но жители Северной Венеции знали, что она бывает слишком грязной и мутной. Но он любил ее, стань она даже болотом. Это было тем, что всегда восхищало меня в Маттео. Его умение твёрдо стоять на своём, не сходя с моста собственных убеждений. Я была не такой. Меня легко пошатнуть, разрушить мою веру в то, что я столь долго взращивала в себе, а после пары ненужных советов сделала аборт, вычерпнув из утробы собственных взглядов свои некогда непреклонные идеи и стремления.

Он учил меня жить иначе, но даже в этом я потерпела крах.

Нахожу фотоальбом. Сладко-горькие воспоминания из хроники нашей жизни. Мы познакомились на какой-то ярмарке турецких сладостей. Был август, и погода стояла душная, въедаясь в кожу и вынуждая потеть. Я помню своё платье кремового цвета и босоножки на высоком каблуке.

Мы стояли в одной очереди: он – высокий и бритый, с какой-то надписью на непонятном мне языке на затылке, и я, бросающая контрасты на его тень.

В тот день ты купил мне какую-то странную молочную халву. Не знаю зачем, но он так никогда и не смог ответить мне на этот вопрос, ловя губами мои слова и вынуждая их раствориться в поцелуе.

Все ещё помню, какой приторной она была, когда я ела ее дома, запивая минералкой. Зубы сводило.