Поступь хаоса

Все у них длиннее и страннее, чем у мужчин, и рты малость выше, чем им полагается быть, и глаза с ушами, ну, совсем другие. И спаклы выращивали себе одежду прямо на теле, как лишайники, которые можно подстричь, как захочешь. Это потому, што они жили в болоте, – так Бен говорил, хотя он, конечно, не знал наверняка. В общем, она совсем не так выглядела, и одежда у нее была вполне нормальная, так што точно она никакой не спакл.

Ну, и потом, я просто знал. Просто знал. Не могу сказать как: смотришь, и видишь, и знаешь.

Она была не похожа на девочек, которых я видел на видаках и в Шуме, и ни единой девочки я живьем, ясное дело, не встречал, но это была она, девочка, вот и весь сказ. Даже не спрашивайте. Што-то в фигуре, в запахе, не знаю даже в чем, но оно там было, и да, она – девочка.

Если бы на свете были девочки – вот ею-то она бы и была.

И она точно не другой мальчик. Вот совсем. Она – не я. И ничем на меня не похожа. Она – што-то совсем, вообще, абсолютно другое, и не знаю, откуда я это знаю, но я же знаю, кто я такой, я – Тодд Хьюитт, и я знаю, што я такое, и я – вот не это.

Она смотрела на меня, мне в лицо, в глаза. Смотрела и смотрела.

И я ничего не слышал.

Ох ты черт. Грудь… как будто падаешь.

– Кто ты? – спросил я опять и дал петуха, будто горло у меня перехватило, потому што мне ужасно грустно (заткнись).

Я скрипнул зубами, и кажется, еще немного тронулся головой, и сказал еще раз:

– Кто ты? – и чуть-чуть ткнул ножом в ее сторону.

Потому што другой рукой пришлось очень быстро вытереть глаза.

Што-то должно случиться. Кто-то должен пошевелиться. Кто-то должен хоть што-то сделать.

Только я здесь совсем один, што бы там мир ни вытворял.

– Ты говорить умеешь? – попробовал я.

Она только смотрела.

– Тихо, – буркнул Мэнчи.

– Заткнись, Мэнчи, мне нужно подумать.

А она все так же смотрела. И никакого Шума.

Што же мне делать? Это нечестно. Бен сказал, я доберусь до болота и буду знать, што делать, но я ничего не знаю. Они ничего мне про девочку не сказали и про то, почему от тишины мне больно, – тоже.

И я никак не могу не реветь, как будто ужасно по чему-то тоскую.

Я даже думать толком не могу, будто эта зияющая пустота – не в ней, а во мне, и этого ничем никогда не исправишь.

Што же мне делать?

Вроде бы она начала успокаиваться. Дрожала уже поменьше, и руки задирала не так высоко, и вообще выглядела не так, будто сорвется с места при первой же возможности… хотя кто ее знает.