Коварная ложь

Одно время мне нравился этот шум, пока мама не застала нас с Ридом танцующими под дождем, после чего я простудилась и болела три недели, потому что она отказывалась давать мне лекарства, пока я не пообещаю, что этого больше не повторится.

Отец вернулся из командировки через неделю после начала простуды. К тому моменту до моего дня рождения оставалась неделя, и я боялась, что он заставит меня отказаться от поездки в Диснейленд, если я скажу ему, что заболела.

Папа арендовал парк, и всю ночь я провела с Ридом на космических горках, притворяясь, будто меня не тошнит от резких остановок тележки.

Мама все знала, но она отвела меня в сторонку и сказала: «Наказание – основа этой страны. Твое наказание – не в том, чтобы быть больной. А в том, чтобы страдать молча».

– Уверен, мы все проясним. – Папа шагнул ближе, выглядя непринужденно, несмотря на царящее в комнате напряжение.

Он все еще был темноволос, с проседью на висках, что делало его скорее утонченным, чем старым. Однажды он пошутил, что мой серый глаз достался мне от него, а голубой – от мамы.

Как только он это сказал, мой серый глаз стал моим любимым, ведь это был глаз Гидеона Уинтропа. А он все умел сделать лучше, и сейчас сможет.

– Мистер Уинтроп, – детектив с пучком на затылке пригладил короткие волоски у лба, смахнув пальцами пот, – при всем уважении… – Он замолк, когда отец прервал его.

– При всем уважении, вы в моем доме в полночь, без ордера. – Папа поднес сигару к губам, закончив: – Я говорю вам, что мы все проясним, и вы меня выслушаете.

Он затянулся.

– Мистер Уинтроп, кого-то нужно арестовать сегодня. – Детектив бросил взгляд на футболку Рида, закашлявшись, когда папа выпустил дым в его направлении. – Пятнадцатилетний мальчик в госпитале со сломанными носом, ребром и ногой, с трещиной в ключице и с вывихом плеча.

Мама ахнула, и мне потребовались все силы, чтобы не сделать так же.

Матерь божья.

Рид сделал это?

Из-за меня?

Тук.

Тук.

Тук.

Щеки мои зарделись, когда я поняла, как быстро забилось мое сердце.

Такова наша судьба: детская наивность, омраченная тьмой.

– Его отец, Эрик Картрайт, мой адвокат… – Папа замолк, как только заметил, как я вздрогнула при упоминании отца Эйбла. – Эмери… – Гневный взгляд опустился туда, где я скрестила руки. Он опустил сигару и шагнул ко мне.