Коварная ложь

Он был моим парнем потому, что его отец был адвокатом моего отца, кроме того, он противостоял всем приказам моей матери, постоянно изматывавшей меня попытками подчинить себе.

«Покрась волосы в мой цвет».

«Может, еще одна жидкая диета избавит тебя от детского жирка».

«Ты пригласишь на котильон Эйбла Картрайта, не так ли?»

«Будь умницей, принеси тиару».

Вероятно, единственное разумное требование, предъявленное мне за последнее время.

Я прикусила язык и сделала, как она хотела, потому что мои планы на университет и карьеру в дизайне требовали денег.

Тем не менее молчаливые протесты были моим хлебом насущным. Надеть платье с пятном. Взять вилку для выпечки вместо вилки для рыбы. Говорить странные фразы в неподходящий момент. Все что угодно, лишь бы вздулась извивающаяся жилка на виске матери.

– Меня зовут Эмери, – поправила я, проклиная мамин выбор моих друзей. – Отвернись.

– Ладно.

Не. Должна. Огрызаться.

Я смахнула с лица прядь волос и попробовала другую комбинацию.

«Код – день твоего рождения, моя сладкая», твою мать.

Следовало догадаться, что мать понятия не имеет, когда у меня день рождения.

– Это котильон, Эйбл. – Я вбила дату рождения отца, но экран дважды моргнул красным, дразня меня. – На нем не должно быть весело.

Папа называл это «жизненно важным общением», сочувственно глядя, как парикмахер укрощает мои волосы с помощью того, что можно было описать только как «инструмент для укрощения диких животных».

Мать не утруждала себя фальшивыми извинениями, напомнив стилисту подкрасить мои «кошмарные» темные корни и добавить «больше света», чтобы мой оттенок волос точно соответствовал ее блонду.

– Эмери, – простонал Эйбл. Я наконец ввела верный код – день рождения матери – и вынула тиару вместе с ее бархатной коробкой. – Давай уйдем отсюда.

Он наклонился ближе, его насыщенное запахом бурбона дыхание ласкало мою щеку и шею.

– Мой особняк будет в полном нашем распоряжении.

– Ты имеешь в виду особняк твоего отца? – Я выпрямилась и шагнула назад, когда осознала, насколько близко он стоял. – Можешь идти домой. А я должна остаться.

Мой разум обожгло воспоминание о пальцах Бэзил, стискивающих бедро Рида. Мы ели суп.