Бесконечно белое

Комок радужных перьев с нежным голосом, мерзким характером и стальным клювом. Помесь колибри с птеродактилем.

Я улеглась поверх груды подушек, с наслаждением потянулась. Резко похолодало. Опасность разлилась густо, хоть ложкой черпай. Птичка разочарованно подолбила клетку, спрятала голову под крыло.

– Это всегда трудно, – зазвенел голос, полный равнодушия.

За занавеской мелькнул тонкий силуэт, я крепче сжала подушку. Та растаяла, напоследок ослепив вспышкой света.

– Что трудно? – уточнила я. – Сдержаться и не придушить своего пернатого крокодила?

– Возвращаться, – последовал надменный ответ.

 – Не люблю это.

Занавеска отъехала сама собой. Длинное белое платье на изящном теле, собранные в сложную прическу светлые локоны – волосок к волоску. Четкая линия красивых губ, раскосые глаза, темные и глубокие. Точеные черты лица, нежная белая кожа – гладкая, ровная, ни пятнышка, ни родинки. Совершенная картинка. Настолько безукоризненная, что тянет поставить фингал, чтобы разрядить обстановку.

Не знаю, как она выглядела в жизни, но тут явно перестаралась с фотошопом.

– Справлюсь, – я зевнула. – Нужно стать незаметной. Сделаешь, Иля?

Она приподняла бровь. Злится, еще как. Потому что она Иллит, безо всяких сокращений. Я приподнялась на локтях, устало вздохнула и пожаловалась:

– В голове каша.

– Пройдет, – небрежно обронила Иллит. – Память пробуждается частями, постепенно. Пара дней…

– Если они будут, – перебила я. – Поможешь?

Высокомерный кивок в ответ. Ну же, рыбья кровь, пошевеливайся.

Не у всех пять тысяч лет в запасе…

Пульсация в висках, бурлящая во мне энергия. Она извергается наружу, переливается через края. Взамен приходит другая, мощная, холодная, с горьким привкусом сандала. Что-то здесь останется, мое. На время, ведь в итоге оно обязательно вернется, а инородное уйдет. А пока этого не произошло – я могу спрятаться. Укрыться, затаиться. Никто не высмотрит.

Отданная энергия взмыла ввысь, разлетелась во все стороны бенгальскими искрами.

Птичка злорадно засвистела, просунула голову между прутьев, склевывая огоньки. Ах ты ж! Иллит поморщилась, прутья сжались теснее. Птичка закатила глаза, беспомощно дернулась и обезглавленной тушкой рухнула на дно клетки. Досвистелась.

– Как он тебя отпустил? – спросила Иллит обманчиво мягким тоном. На длинной шее блестел серебряный кулон – галочка, перечеркнутая косыми линиями. Голосование не засчитано…

– Не помню, – пожала я плечами.

Правда, не помню.