Погребенные

Новый подход к лечению моей «шизофрении» заключался в попытке перевести «голос подсознания». Робинс младший неплохо владел арабским, чуть хуже – фарси. Ввиду своей деятельности худо-бедно разбирался в египетской иероглифике.

Я ничего в этом не соображала и даже смутно не могла представить, откуда и куда следовало копать. Фразу не удавалось перевести ни на один из языков. По моей транскрипции Робинс набросал, как эти слова выглядели на арабском. У нас было только это, да телефон с переводчиком, на который я снимала страницы книг, а затем воспроизводила их, пробуя расслышать знакомые мотивы.

– Ты сегодня рано, – заходя в кабинет, заметил Алекс. Спустя две недели в этой конуре я стала находить его общество приятным. Похоже, виной тому стало отчаяние или же кардинально изменившийся образ жизни.

Не так давно я не обращала внимания на скромных и порядочных мужчин, реализующих своё «я» в работе, а не в бесконечных скандалах и тусовках.

Алекс был спокойным и рассудительным. Он горел своей работой и ни разу за две недели не посмотрел на меня даже с лёгким намёком на неприличные мысли.

О своей жизни в Америке всегда отзывался кратко: много работы, учёба, два школьных друга. То, в каких пропорциях мешать водку с соком, понятия не имел. Коротко уведомив меня, что не состоит в отношениях, свёл на нет попытку поговорить о личном.

Если бы мы начали встречаться, я могла бы спать спокойно и не переживать о том, где и с кем он находится. Казалось, Робинс в целом не знал о существовании ряда таких слов, как измены, алкоголь, наркотики и секс.

Хотя, с сексом я, конечно, погорячилась. Приятная наружность профессора подразумевала наличие хоть и не регулярной, но какой-никакой половой жизни.

Алекс уместился на шаткой табуретке с колёсиками напротив кресла, в котором я скрутилась, и протянул мне бумажный стаканчик с кофе.

Вся западная стена и дверь были выполнены из стекла, но даже несмотря на это, в его кабинете царил полумрак, и вид открывался лишь на мрачный слабоосвещённый павильон.

Иногда, пробегая по своим делам мимо кабинета профессора, кто-то задерживал взгляд, отчего я постоянно чувствовала себя как на ладони. А к самому вечеру, вдобавок ко всему, становилось не только неловко, но и страшно.

Не только люди, но и запылённые статуи, не выставленные на экспозиции, безмолвно наблюдали за тем, чем мы здесь занимаемся. Порой я оставалась с Алексом в кабинете до трёх или четырёх часов утра, если он слишком увлекался работой.