Вендетта. Часть I. Том VI

А то, что вообще эти заговоры имеются, вас не слишком волнует? – Олсуфьев смотрел на меня с нескрываемым интересом.

– Да нет, не особо, – я пожал плечами. – Если только Ушаков сидит на одном месте и штаны протирает, вот тогда да, тогда стоит волноваться. Но, сдается мне, что Андрей Иванович, все же не просто так свою должность занимает, и сумеет разобраться к нашему приезду.

– А ежели… – но договорить он не успел, потому что во дворе раздался стук копыт и в зал ворвался Румянцев.

– Так, а скажи-ка мне, Адам Васильевич, откуда все в этой дыре, под названием Варшава, знают, что я еду и что сейчас я сижу на этом, богом забытом, постоялом дворе? – я спрашивал Олсуфьева, при этом не отводя взгляда с Петьки.

– Так еще с прошлого постоялого двора приехал гонец, который и сообщил, что вы вот-вот приедете, – Олсуфьев позволил себе улыбнуться. Затем он оглянулся и смерил взглядом Румянцева. – Вот только паломничества не предполагалось.

– Значит, случилось нечто незапланированное, – я невольно нахмурился.

– Да я даже не знаю, как это назвать… – Румянцев замялся. – Дело в том, что вы, ваше величество, скоро можете быть втянуты в очень веселую семейную ссору. Более того, я могу с уверенностью сказать, что королева София вот-вот приедет сюда, просить у вас понимания и защиты от деспотичного мужа.

– Это Понятовский деспотичный муж? – в моем разуме Понятовский и деспот никак не хотели ложиться в одну плоскость.

– Ну-у-у, смотря в каком свете на все это посмотреть. Хотя, вот лично моё мнение, когда находишь нечто, похожее, вот на это, прекрасно зная, что оно адресовано не тебе, то поневоле можешь стать таким деспотичным, – и Румянцев протянул мне клочок бумаги. Это было не письмо, а скорее записка. Я посмотрел на Петьку, который кивнул, приглашая меня ознакомиться с содержимым, только после этого я развернул бумажку. Написано было по-французски.

«Первый день, как будто ждала вас, так вы приучили меня видеть вас; на другой находилась в задумчивости и избегала общества; на третий смертельно скучала; на четвёртый аппетит и сон покинули меня; всё мне стало противно: народ и прочее… на пятый полились слёзы… Надо ли после того называть вещи по имени? Ну вот: я вас люблю!» * (По мнению П.И.