Живые и мёртвые

Послушным. Я завяжу с металлом! Я буду помогать маме!»

И Бог не был глух к позднему раскаянию и отчаянным мольбам заблудшего своего раба Виктора Аморалова – так, по крайней мере, ему, Вите, показалось.

В голове вдруг всё встало на свои места: «Позади меня стоит Пётр (сторож) – просто он бухой в дугу. Как я сразу не подумал?» – он даже теперь уже начал горько сокрушаться о своей постыдной несмелости и уже успел пожалеть о своём поспешном раскаянии: «Нетушки, как бы не так! Чтобы я завязал с металлом?! – хуюшки вашей Дунюшке! Петя-сторож – пьяный, и всего…»

Эпизод 2.

Кладбище в майскую ночь

– Акакий-мертвец – голодный. – негромко кто-то прошептал Виктору в затылок.

И тут же, с перемазанными в грязи костями, да редкими клочками плоти, весь в лоскутах от старой холщовой вышиванки, во всей своей мертвецкой красе перед уже обмочившим штаны Виктором предстал трупак: «Ну не надо, не бойся, голубчик! Не надо! Тише, соколик!», – увещевал тот бедолагу. Его звали Акакий.

И откуда не возьмись, целыми ватагами – словно как по команде, отовсюду стали выползать мертвецы – один другого краше: кто-то как белый скелет, кто-то с ещё разъедаемой червями плотью, а кто-то – так совсем свеженький.

Здесь даже было немало Витиных знакомцев: вот в мощах того патлатого трупака без труда узнавался Гэндальф – старый, олдовый[3 - Старый, поношенный, давно появившийся, умудренный опытом.] металлист. У него даже был свой метал-ансамбль – Vurdalak. Гэндальф когда-то работал на стройке и упал с подъёмного крана.

Вон – дядя Володя Сивоконь, а тот долговязый в крутом розовом пиджаке – это никто иной, как Иван Кожемяка – при жизни он активно занимался рэкетом, ездил на разборки, сидел в тюрьме и шмалял[4 - Стрелять, палить.] из волыны[5 - Пистолет или другое огнестрельное оружие.]. Вон – батин шурин, вон – Андрюхин батя, а по чёрной рясе сразу угадывается наш прежний священник Никодим.

– Ну, кто это тут безобразит?! – спросила выползавшая из-под бугорка землячка.

– Вить, ты чё? Мудак что-ли? – процедил дядя Володя.

– Рок-н-ролл, бля!, – сложив пальцы в козу просипел Гэндальф.

– Я его, суку, на части разорву! На кичу посажу щегла! – заголосил Кожемяка.

Вскоре поднялся неодобрительный ропот и мёртвые, медленно хватая руками воздух, приближались к юноше.

Акакий картинно поднял руки вверх, призывая усопших не спешить с расправой: «Не горячитесь, товарищи, не горячитесь! Не пристало нам – мертвякам, поднимать такой Содом.