Дом железных воронов

Он угрюмо смотрит на огонь, будто это самая мерзкая стихия из всех.

Прикусываю губу. Я все еще злюсь на него за плохое мнение о Данте, но он ведь не знает его, как я. Допиваю весь свой эль до последней горькой капли и поднимаюсь.

Энтони смотрит на меня. Его взгляд не будоражит так, как взгляд Данте, но кровь определенно горячит.

Он сидит в одиночестве – Риччио и Маттиа, очевидно, нашли другую компанию.

– Можно? – спрашиваю я.

Его голубые глаза мерцают в свете костра, но в остальном он кажется неприступным.

Я сажусь, ставлю пустую кружку на землю рядом со своим заляпанным грязью ботинком.

– Тебе тоже потребовалось время, чтобы привыкнуть ко вкусу, или тебе сразу понравилось?

Он хмуро смотрит на меня. У него металическая кружка, а не глиняная.

– Мне сразу нравилось, но мне не трудно угодить.

Слова «в отличие от тебя» повисают в воздухе.

– Джиа сказала, ты заплатил за меня.

– В самом деле?

– Не сердись на нее. – Я кладу руку на его колено.

– Я и не знал, что ты можешь принуждать людей, – говорит он сердито, и я быстро убираю руку.

– Я не владею чарами, Энтони. – Я зарываюсь пальцами в складки своего платья, раздраженная его мелочностью. – Никакими. Во мне ни крупицы магии, в отличие от тебя.

Я собираюсь уходить. Начинаю подниматься, когда пальцы Энтони касаются моей руки, скользят по ладони, против воли я отвечаю на пожатие.

– Прости меня, – говорит он, и язвительность в его тоне исчезает.

– За что? За то, что напомнил, насколько я бесполезна?

– За то, что вел себя как придурок-спрайт. И ты не бесполезна.

Я разглядываю подол платья, весь испачканный в грязи. Если бы у меня была хоть капля сил, я бы заставила одежду вращаться в тазу, который мы используем для стирки. Вместо этого мне приходится отскребать въевшуюся грязь ногтями.

– Может, я смогу научить тебя, как управлять водой.

– Мне двадцать два, Энтони. Я должна была научиться управлять водой десять лет назад.

– Может быть, ты поздний цветок.

– Или, возможно, я вообще не расцвету.

Кажется, его не волнует, что мои руки огрубели от работы, стали такими же мозолистыми, как и у него. А меня это волнует. Я отдергиваю руку, но он не отпускает. И затем его большой палец начинает двигаться по линии, которая, по словам Сиб, измеряет, как долго я проживу. Надеюсь, это всего лишь выдумка, поскольку моя линия жизни обрывается, едва начавшись.