Мы еще полетаем

Чего говорила-то? Почему предательница? Зачем ты так? Напридумываете, девки, себе невесть что, а потом рыдаете! Чего озеро-то развела? А ну-ка, где моя чашка?

– Дедуль, ты правда ничего не слышал? – вытирая слезы, недоверчиво спросила внучка.

– Так как слышать-то? Слуха-то уже нет. Старый я! Ты мне, если что хочешь сказать, погромче говори.

Девочка подошла к деду, обняла его за шею и прижалась к нему, шепча на ухо:

– Ты правда ничего не слышал?

– Правда, правда, – целуя ее в обе щеки, улыбнулся он.

Семен Васильевич запивал чаем знатный Верин пирог, а в голове крутились одна за другой мысли, строго выстраиваясь в стройный ряд: «Значит, сбор будет по полной программе. Все, что ли, приедут? Даже не верится! Неужели наконец-то вся семья вместе соберется! Вот ведь сюрприз, так сюрприз… Спасибо, Вера! Знаю, ты затейница, лебедь моя белая…» На глаза навернулись слезы. Дед шмыгнул носом, смахивая непрошеную водицу.

– Дедуль, ты чего? – заглянула в лицо Любаша.

– Горячий, детка, обжегся малость. Но вкусный зато! Ты у меня настоящая хозяюшка, – он достал из кармана платок и громко высморкался. – Так, ты говоришь, отец Сергий ждет меня?

– Ждет, ждет. Так и сказал нам на прощанье, – болтая под столом ногами, уплетая за обе щеки пирог, кивала Люба.

– Ну так, может, ща и пойдем к нему? Ты как? А потом на качели сразу. Хочешь?

Внучка, перестав жевать, внимательно посмотрела на дедушку.

– Конечно, пойдем! Я с тобой!

– Только бабушке не скажем, что в церковь идем. Потом скажем! Пусть для нее это будет сюрприз. Ты же умеешь хранить тайны?

Любаша смущенно улыбнулась и нахмурила бровки.

– Я не выдам тайну, дедуля. Я буду очень стараться, – опустила она голову.

– Ну, так поели? Давай собираться, – Семен Васильевич встал из-за стола. Краем глаза заметил, как Любаня тоже встала и перекрестилась, что-то шепча себе под нос.

Проходя к себе в спаленку, старик остановился около икон в гостиной и, прищурив глаза, внимательно всмотрелся в лик Спасителя:

– Не знаю, как это… Но сердцем уже давно почувствовал, что надо идти к Тебе сдаваться. Так как понял, что идти, кроме Тебя, больше не к кому. Не прогони меня, старого дурака. Хочу быть своим в своей семье и не быть козлом отпущения, – неумело перекрестившись, он отошел от иконы.