После войны приходят крысы

А на утро ни свет ни заря пришлось подниматься. Сбежала на реку, кое-как лицо и руки от грязи и туши оттерла, сложнее всего ноги дались – почерневшие и огрубевшие за столько лет. За восемь годов впервые отмылась и из дома так далеко убежала – можно сказать, впервые свежего воздуха глотнула, да воздух весь гарью пропах, и пепел на дороги лёг ровной пылью. Три не три – всё равно чёрными станут.

На причале встретила сонного старика-паромщика и спросила – не было ли трупов в реке. Он ответил, что были. За одну ночь десять людей в богатой одежде выловили, у кого голова отрезана, у кого брюхо распорото, да все трупы уже раздели и растащили, если кто мне знакомый там был, я теперь не узнаю, разве что накидку увижу на продаже с заштопанной дырой, с тканью вокруг неё от крови очищенной.

Про знакомых старик насмехался, откуда у меня в знати знакомые, но на меня с любопытством поглядывал, не просто так же интересуюсь. Я спросила, а стоят ли ещё корабли у причалов? Старик ответил: стоят, да скоро их там не будет, боятся сгореть, как дворец сгорел. Поблагодарила я старца и побежала к причалам кораблей.

Но стояли они все в тумане далеко от берега, ни один к причалу привязан не был. Покричала я им, но никто не отозвался. Пришлось мне возвращаться домой.

Как переступила порог, о стену у головы моей тарелка наша глиняная разбилась. Мать-императрица, на коленях стояла там же, где вчера, подушки наши подложив, на которых со стариком всегда спали, а других у нас не было. Высоким голосом мать поинтересовалась, как посмела я уйти куда-то, не дождавшись её пробуждения, и вынудив всю семью и без того в беде, так ещё голодом морить.

Семья племянника и слуги сидели за её спиной, склонив головы и всякий пошевелиться боялся, лишь трёхлетняя девочка икала, пока мать ей утирала зарёванное лицо.

Я тихо извинилась, поклонившись матери, испугавшись всем телом немедленно, что она кинет что-то в меня или за волосы схватит. Но та лишь накричала на меня, что я дура нерасторопная, вместо дела время трачу на бессмысленные оправдания.

Низко кланяясь, я пробежала мимо неё, на кухню, и ни один слуга за мной не пошёл, так мне и пришлось одной готовить из сливы и риса – всего, что у нас было, на восемь человек, да себе отложила крошечную плошку. Старик мой всё это время сидел в углу кухни и смотрел перед собой бледными глазами, как неживой. Лишь одно он сказал мне, пока я бегала, расставляя перед слугами плошки – что я поранилась.