Узник вечной свободы

Много ль положил ты псов, насмешник? – в сердце вернувшегося Грицко всколыхнулась давняя обида. – Все бегали мы под твоим началом от охотников, сколь помню я тебя. Гоняют они нас, як русаков. А ты молчишь.

– Устал вести им счет, – отверг его претензию Фома. – Я убиваю псов не для показа и ем на месте, с вами не делюсь. Вкусны они, сочны, – он задумчиво облизнулся. – Барчонка я пока приму. Его признаю подвиг. Ради интереса. Хочу поглядеть, что дальше будет с ним.

– Герой ты мой славный, – Людмила крепко обняла меня и расцеловала.

– Наградите меня за геройство, – я щелкнул зубами. – Чем-нибудь вкусненьким.

– Уж прости, родной, награду твою мы вчера съели, – извинилась Людмила. – Сегодня нам не до ловли. Переселяться надо в соседний уезд. Обожди завтрашнего вечера.

В моей голове окончательно все перемешалось. От мира, прежде разбитого пополам, откололась еще треть. Манили бочки крови и, признаюсь, сильно. Влекло и светское общество, еще открытое, тоскующее… Воображать себя предателем, преследующим и убивающим мятущихся скитальцев, было отвратительно.

Наверное – вот ключевое слово. Я все принимал на веру, не находя истины, и вампиры так же приняли меня.

Могу ли я разрушить хрупкое доверие, установившееся между нами? Имею ли право растоптать редчайшую для вампирского бытия жемчужину? Не лучше ли остаться с ними и сохранить совесть хоть на треть чистой?

Устав множить в уме вопросительные знаки, я принял решение остаться частью дикой природы.

Глава 16. Свидания с совестью

Наступил конец августа.

На водной глади широкого озера, превращенного волшебницей луной в громадное зеркало, среди мириад звездных точек безоблачного неба отражался редкостный красавец с кипенно-белой кожей. В его необыкновенных крупных глазах мерцало чистое серебро. Он замер на берегу, полуприсев и склонившись к воде.

С восторженным любопытством я знакомился с ним, приостанавливая внимание на каждой линии его безукоризненного лица и стройного атлетического тела.

О прежнем Тихоне Игнатьевиче напоминали разве что округлость в очертании лица и добродушная улыбка бледно-розовых губ. Эта слащавая до приторности улыбка приличествовала мелкому чиновнику, румяному повару, хозяину трактира или мошеннику, но нисколечко не соответствовала кровожадному убийце.

Я жалел о том, что мои черты не приобрели мужественной резкости лиц моих собратьев.