Узник вечной свободы

– Ах, какой ты хороший, барин, – улыбнулась она, скользя шершавыми пальцами по моему тщательно выбритому лицу. – Какой беленький, гладенький. Нежней лебяжьего перышка твои поцелуи. Усами не защекочешь, бородой не заколешь, синяков не посадишь. Как нужны мне твои бархатные уста, не жить мне без них. Сто раз каялась пред батюшкой Афанасием в любви к тебе, сто раз зарекалась не глядеть на тебя с вожделением, а на сто первый раз не покаюсь. На сто первый раз согрешу.

Я не выдержал искушения… Гроза прошла стороной, но в душе моей разразилась буря.

Без дикой неукротимой любви Дуняши я теперь ни дня прожить не мог. Искал с ней встречи, бегал к ней огородами, на практике применяя навыки армейской маскировки.

Все же я попался. Мозолистые руки стащили меня с сеновала, вырвали из жарких объятий Дуняши. Обернувшись, я едва не умер от страха – надо мной стоял кузнец Гаврила. Его я и прежде интуитивно побаивался. Вид его внушал ужас: он был высок, широк в плечах по-богатырски, нос и щека были изувечены ожогом.

Неухоженная растрепанная борода топорщилась выцветшей соломой. Сальные русые патлы свисали до плеч. Кузнец жил бобылем на окраине деревни. Он часто становился участником мужицких потасовок. Соперникам приходилось туго от его пудовых кулаков.

Меня спас высокий статус. Кузнец не осмелился поднять руку на господина, но смотрел на меня испепеляющим взглядом, так что я всерьез начал опасаться его тайной мести.

На следующий день отец вызвал меня в свой кабинет для серьезного разговора. Он долго ругал меня, называя распутником и подлецом, недостойным ношения славных фамилий благодетельных предков.

Ревел, словно разбуженный загонщиками медведь в зимней берлоге.

– Ну и позор, Боже мой, ну и стыд, – стонал отец, приложив правую ладонь к своему побагровевшему лбу, а другой рукой опираясь на спинку кресла. – Я отправил тебя в Петербург, чтобы ты настоящим дворянином стал – честным, благородным. Чтобы ты ума набрался в столице, а не разврата. Но, видать, отпустил тебя в самое пекло.

Моя в том вина. Ой, Господи.

Отец схватился за сердце, опустившись в кресло, и я испуганно подбежал к нему.

– Не трогай меня, бесстыдник! – рявкнул он. – Хуже сведешь в могилу. Ты попрал вековые устои нашей славной семьи. Опозорил нас с твоей матерью. По городам и весям слухи скачут резвее почтовых лошадей. Вскорости вся губерния будет о том судачить, как непутевый сын князя Таранского совратил крепостную девку. Над нами начнут смеяться на губернаторских балах.