Пленник золотой любви

 – Это я! Ну да, Лиза Багрянова с тридцатого участка “Крутого Берега”. Тут такое дело… У меня дома вампир!

Вскочив с кровати, я припал к двери.

Коварная обманщица! Я спас ей жизнь, а она решила сдать меня охотнику! Яблочко от яблони недалеко укатилось.

– Срочно бегите на улицу! Постарайтесь уехать! Я сейчас буду. Не волнуйтесь, мы его обязательно убьем! – хрипло прокричал Смолин из смартфона Лизы.

– Нет! Вы меня не поняли, Иван Иваныч. Его не надо убивать. И говорите тише. Он сейчас спит. Вы его разбудите.

– Я на работе! Мне не до шуток.

– А кто шутит? Я говорю серьезно. Вечером я пригласила в дом вампира. Хочу, чтобы он пожил у меня некоторое время, но совсем не знаю, как ухаживать за этим существом, не могу создать для него комфортные условия. Поэтому нужна ваша консультация, как квалифицированного специалиста по вампирам. Прошу вас рассказать об их повадках и условиях их домашнего содержания.

– Домашнего содержания?! Вампиров!! Да вы рехнулись, мамзель.

– Уверяю вас, Иван Иваныч, я в здравом уме.

Как хозяйка мясокомбината, я вполне могу позволить себе такую роскошь.

– По городским законам, приводить домой вампира – преступление. О том, чтобы его содержать, и речи быть не может.

– Сто штук в ваши руки – и нет преступления, – быстро сориентировалась Лиза.

– Сто пятьдесят, – не растерялся Смолин. – Как зовут вашего кусачего друга?

– Тихон.

– Таранский? – Смолин решил уточнить.

– Кажется, он, – Лизу немного смутила осведомленность охотника.

– За Тихона я не возьму меньше трехсот тысяч рублей.

Понимаете, он считается местной достопримечательностью. У него благородное воспитание. Он то ли граф, то ли барон… Писатель к тому же. Нет, Тихон стоит дорого. Но это выгодная инвестиция. Поверьте, вы не пожалеете о своем приобретении. Тихон – редкий экземпляр. Так что решайте. Вы его берете?

– Беру. Встретимся в семь утра у дома Сэнсэя Хитоши.

– Пойдет. Я привезу вам соответствующую литературу.

– Спасибо, Иван Иваныч.

– Все бы так раскупали мое вампирье, – пробубнил Смолин.

В тяжелых раздумьях я прислонился к стене. Меня продали, словно безмозглую вещь, какой-нибудь арабский ковер. Во времена крепостного права я и думать не смел о продаже Ульяны Никитичны, Ерофея и даже кузнеца Гаврилы другому помещику. Совесть, понимаете ли, не позволяла. Да, тогда я еще был человеком, и совесть у меня имелась в наличии – такая, как положено – неусыпная и непреклонная, а не ветреная, как столичная девица.