Ловцы небесных алмазов

Волки ушли, как война закончилась, но сестра наотрез отказалась идти одна. И я не мог отпустить Катю без присмотра, хоть и посмеивался над ее средневековым невежеством.

Прасковья вышла на крыльцо, и мы вместе отшатнулись, оробев. Жутко поблескивали в сумерках белки ее глаз навыкате, черных непроглядно. В них не отражался свет молодого месяца. Сама по себе, не считая непривычно темных глаз и бородавки на щеке, была не так уж и дурна собой. Еще не старуха, но давно не молодка. Круглолицая, плотная, высокая.

На голове по-украински повязывала цветастый синий платок. Платья носила темные, мешковатые.

Я остался в сенях ее дома, чтобы не торчать на крыльце, как пес.

Прасковья недолго с Катей говорила и все стихами. Просила не бояться холода, смело ехать в далекий Иркутск. Напророчила, что Катя там познакомится с парнем по имени Владлен и заживут они счастливо в любви. Будут у них трое детей, отдельная двухкомнатная квартира и мотоцикл, а позже машиной разживутся и дачу снимут на берегу красивого озера.

Не успела счастливая Катя расплатиться с гадалкой московскими сладостями, как Прасковья высунулась из приемной комнаты в сени:

– Что стоишь неприкаянно, молодой человек? Иди, слушай про свою суженую. Али испужался?

– Ничего я не боюсь! – ответил, с нарочитой храбростью заглядывая в ее жуткие вытаращенные глаза. – Я коммунист. Не верю в ваши сказки.

– Знай, милок, вера не ко всем сразу приходит. Один ее хранит с детства, другого она сама найдет, как наступит его время познания мира.

Третьего сочтет недостойным, и горе тому. Проходи, коммунист, потолкуй со знахаркой. А верить иль нет, сам решай. Но слова мои запомни. Пригодятся.

Прасковья улыбнулась широкими, как у лягушки, губами, приглашая в тесную приемную. Еще и вредная сестра меня подтолкнула.

В "кабинете" гадалки на стенах висели пучки трав, на полках стояли банки с заспиртованными мухоморами, кореньями.

Я сел на шаткий фанерный стул напротив Прасковьи.

Ведьма расположилась за щербатым столом, помешивая деревянной ложкой едко пахнущий горячий темно-зеленый отвар в глиняном горшочке.

Выщипала пару моих волос, кинула в отвар и запричитала стихами с подвывом:

– Ой ты, дух лесной,

Живущий под сосной,

И Дед Пихто,

Кого не видал никто,

Болотные мавки,

Луговые козявки,

Вы Петра окружите

И судьбу покажите

Как любовь его звать,

Где по свету искать!

Уставилась Прасковья в горшок.