Без пяти минут полдень

Эта необычная картина обрела жизнь в конце 20-х годов прошлого столетия, но краски на полотне по-прежнему хранили сочность бирюзы и охряных росчерков. Безусловная красавица – госпожа картины – гордо стояла у забранных цветастых кулис, с закрытыми глазами, о цвете коих оставались догадки. Голову причудливым тюрбаном венчала вытянутая клетка с кенаром, частично накрытая полосатой накидкой.

О чём же могла думать загадочная безымянная красотка в экзотическом головном уборе?

– Если, по правде, сказать, ни о чём.

Чуть кокетливый, с еле уловимой ноткой каприза, приятный голосок раздался со стороны бирюзово-охряного полотна.

– Почему-то каждому, кто подходит и пялится на меня, необходимо убедить себя самого, что я непременно о чём-то размышляю, либо мечтаю, или грущу. Но вы-то, вы, голубушка, так не думаете?

– О нет, – тихонько, шёпотом, чтобы в соседнем зале не услышали её, отозвалась она, смотритель музея. – Я просто любовалась вашей чудной птицей и переливами занавеса. Только и всего.

– Знаете, вас послало провидение не иначе, – шевелились карминово-красные губы персонажа старой картины.

– Вы правы. По правде меня зовут Калерия, а Лерия – сокращение, звучащее более импозантно что ли, – произнесла Лерия, беспокойно при том щипая края форменного жилета.

– Что вы, милочка, Калерия – вот это авантажно и не затёрто. Пользуйтесь полным именем, не теряйте из него ни единой буквы и не позволяйте другим подобных потерь, – наставительно заявила Девушка с клеткой.

– Хорошо, – тут же согласилась Лерия, которая стала Калерией. – А почему ваша птица молчит? У неё должно быть прелестный голос.

Если кенар молчал, то его хозяйка, голова которой служила пьедесталом для клети, ни разу не распахнула молочных век, цвет глаз так и оставался загадкой. Спросить же о них было как-то неловко.

– Могу ли я вам откровенно излить душу? – неожиданно дама с клетчатой короной поддалась вперёд, кенар замахал крылышками, но удержался на раскачавшейся жёрдочке. – В этом зале меня никто не понимает. Совершенно никто.

– Ну конечно, мы же рабочий класс – жёлтая кость, не то, что некоторые, – проворчал позади шушукавшихся мрачный мужской голос, молодой, с хрипотцой.

Калерия обернулась. На противоположной стене на тросах висел портрет рабочего, ткача.