Без пяти минут полдень

Тогда барон подозвал юную горничную и напомнил ей о роковой ночи, когда огонь лихорадки погубил её. И Карлин вспомнила тот миг и ту тоску, завладевшую ею на границе между жизнью и смертью. Родившись под крышей «Борца» и рано осиротев, маленькая Карли всем сердцем любила взрастивший её дом и людей, воспитывавших её. Повзрослев, она колебалась и так не решилась оставить родные стены.

Та же любовь приковала и Вилду, с той разницей, что она пришла работать в Рингкемпфер юной помощницей кухарки, а прижилась и оставалась на его кухне свыше тридцати лет, не представляя иное жилище, кроме этого.

С Францем всё оказалось сложнее. Его тяжким камнем оказалось чувство вины, которое тот испытывал по отношению к супруге. Даже, не смотря на тот факт, что это её воля отправила его на тот свет раньше положенного срока, не имел значения, нежели все его многочисленные измены. Только после смерти лакей осознал, что единственная женщина, которую он любил искренне – его жена, но исправить что-либо уже был не в силах.

– Прости себя, – повелел ему отечески Эрих фон Олдрич. – Она же простила тебя позже. Ведь до конца своих дней жена приносила на твою могилу цветы, а разве это не говорит о прощении?

И тогда слуги приняли свои нежелания, которые связывали их души со старым домом и простились с ним. И ушли.

– Так, всё хорошо, но что же насчёт меня? – поинтересовался вслух Олдрич, оставшись один в пустом доме.

Он вернулся в кабинет и снова перечитал рукопись. Там явно говорилось о какой-то цене за освобождение духов. Но какой? Не хватало продолжения старинной инструкции.

Тогда барон переворошил деревянный ящик, перетряхнул старое тряпьё, но всё равно ничего не обнаружил. Уставший сел он в любимое, обглоданное молью, кресло и принялся в задумчивом самозабвении мять толстую кожу обёртки манускрипта. Неожиданно пальцы обнаружили что-то вроде незаметной подкладки, мастерски прилаженной к коже.

Через несколько минут жилую половину Рингкемпфер огласил пронзительный вопль разочарования.

– Нет! Это несправедливо!

Цена, о которой упоминалось в последней странице дневника, оказалась справедливой для «Борца», но не для его хозяина.