Другая химия

Моё тело успокоилось, но зато отчего-то меня стал мучить вопрос:

– Думаете, смерть Третьякова могла быть связана с его работой? – спросил я.

– Почему вы подумали об этом? – резко произнёс инспектор.

Я пожал плечами:

– Просто пришло в голову.

– Я очень надеюсь, что нет, – его лицо сделалось печальным. Он совершенно не желал, чтобы тихое расследование несчастного случая обернулось делом о нетерпимости.

– Спасибо за встречу, господин Перелётов, – сказал он, и его голос вдруг стал суше, чем ветер пустыни.

 – Не уезжайте пока из города, пожалуйста. Мы уведомим вас об окончании расследования.

Рассказ не клеился, бумага злилась на меня и резала пальцы. Со стихами было ещё хуже, потому что «стихи – это магические формулы их мира – мира людей, в котором нам приходится жить. Наши предки пришли сюда не просто так, но причины их поступков скрыты от нас, мы существуем в чужом мире, но не имеем даже великой цели, чтобы оправдать свои мучения».

Это были слова «чужого», не мои.

Читая их, я понимал, кем он воображает себя. Он был бы смешон в своём самодовольстве, если бы не мучил меня так сильно.

Мои собственные стихи не идут ни в какое сравнение с его. Я только учусь, «чужой» же умел это всегда. Но с прозой у меня выходит получше.

«Красивые слова, которые мы можем складывать с такой лёгкостью, когда-то не имели значения для жителей этого мира. Неужели великая тайная цель и заключается в том, чтобы обучить их дышать тем, что мы выдыхаем, будто мы – растения?»

Я скомкал очередной лист.

Последние дни не мог думать ни о чём, кроме того мёртвого доктора-«ботаника». Я и боялся, что полиция узнает что-то обо мне, и хотел этого, потому что всё ещё не мог ничего вспомнить о Третьякове.

Я так легко солгал инспектору, что сам испугался: а если они как-то пронюхают, что за исключением того пропавшего вторника я никогда и ничего не забывал по-настоящему? У меня не бывало долговременных провалов в памяти, спустя час-два после приступа воспоминания возвращались, как смутные образы того, что случилось не со мной, но всё же случилось.

Полицейские решат, что я скрываю что-то, или поймут, что я схожу с ума и отправят меня в какой-нибудь «санаторий».

Ведь я был уверен: я точно не знал того человека, я точно не звонил ему.

Я должен был понять, что это всё означает.

Но сколько ни рылся в памяти, сколько ни ломал голову – до физической боли, всё было без толку.