Вслед за тенью. Книга вторая

Мысленно чертыхнувшись, я резво стянула махровую штуковину с головы.

Получив долгожданную свободу, мои буйные, всё ещё влажные локоны заструились по плечам, замысловатым образом нырнув под воротник халата и заставляя ёжиться от влажной прохлады. Но весомая часть распушившейся от желткового шампуня гривы упала на лицо, снова лишив возможности лицезреть усмехающегося Кирилла Андреевича.

– А ты забавная… – едва слышно проговорил он. И иронично добавил: – Позвольте подправить вам бурку, Миледи.

– Испорченная? Чем же? Вашим шампунем?

– Вашими недальновидными манипуляциями с их цветом. Но оставим пока это. Обещаю дать вам возможность объясниться. Позже. А пока важно модифицировать бурку в хиджаб.

Мне очень хотелось возразить, что ничего объяснять не намерена, но незнакомые слова затребовали внимания – привычка с детства.

– И чем же они отличаются?

– Хиджаб не скрывает лица.

– А у вас глубокие познания в этом вопросе!

– Не то, чтобы очень, но…

– Что «но»? – не сдавалась я, нервно отбрасывая непослушные волосы назад.

– Аккуратнее! Вы спутаете их окончательно… – Мои руки перехватили и опустили вдоль туловища. И заявили: – Займитесь лучше воротом своего наряда. Вы снова его распахнули.

– Что! Я же ничего не вижу! – проворчала я. И, вслепую нащупав «разбежавшиеся» полы халата, снова скрестила их на груди.

– Аль момент, Миледи! – Кирилл Андреевич ловко, явно со знанием дела распутывал накренившееся на глаза «гнездо» из моих спутанных волос и приговаривал: – Хиджаб для вас сейчас предпочтительнее, Миледи… Чисто с практической точки зрения.

– Почему? – Получив возможность созерцать своего собеседника, я воззрилась на его, почему-то довольное лицо.

– В нем легче ориентироваться в пространстве. Придет время ужина и вам нужно будет как-то добраться до стола.

– Зачем вы так! Я умею ходить! – обиженно воскликнула я и, сердито отбросив назад самую капризную прядь, рванула с постели и отлетела к окну. Прижавшись лбом к холодному стеклу, почувствовала, что охватившее меня разгоряченное напряжение, наконец, отпускает. А обида на собственную неуклюжесть – рассеивается. Щеки горели уже не так сильно, а ошалевшие мурашки – притихли.