Темная история

Старый байкер, для которого слово «черт» существовало, казалось, для связывания слов в предложении, ни единым словом не упрекнул Филиппа за его убеждения, предпочитая мирные, полные сдержанного интереса дискуссии, казалось бы, неизбежной конфронтации.

Филипп улыбнулся и тряхнул головой, вспоминая вечер, который они с отцом провели за обсуждением различий в христианских конфессиях; тем вечером Бруно признался, что верит, но точно не уверен, во что, – и шестнадцатилетний сын дотошно и методично выпытывал у него все детали его убеждений, пытаясь отнести ухмыляющегося байкера хоть к какому-то известному течению.

Тогда у него так и не вышло – и не зря.

Бруно был – Бруно, ему не требовалось иных ярлыков.

Бросив взгляд на припаркованный у входа мотоцикл, МакГрегор тронул тяжелую ручку; дверь подалась под его рукой, как обычно, оказавшись незапертой, – день, когда Бруно пришлось бы бояться чего-то в собственном доме, помимо полицейского рейда, оказался бы последним его днем во главе Ангелов Ада.

– Пап, это я, – крикнул он, прекрасно зная, что Бруно все равно не услышит звука открывшейся двери сквозь оглушающий рев музыки. Сегодня это был Black Sabbath, и Филипп сразу же поймал себя на том, что негромко подпевает словам.

Ухмыльнувшись, МакГрегор прошел из холла в гостиную, откуда и доносились гитарные риффы в сопровождении узнаваемого вокала Осборна; по пути он небрежно накинул куртку на столб у основания лестницы – привычка, которая доводила до белого каления редких подруг отца, без исключения считающих себя хранительницами очага.

Почему-то Бруно других не жаловал – но и надолго задержаться в отношениях не мог.

Он нарочито громко хлопнул дверью, и мужчина с короткими седыми волосами, колдующий со звуковой системой, обернулся на резкий звук, расплескав стакан виски в руке. Звуки музыки оборвались сразу, стоило ему ткнуть на кнопку пульта.

– Фил! – Бруно Хорст, глава Ангелов Ада и приемный отец Филиппа МакГрегора, совсем не походил на сложившийся в умах общественности образ байкера.

Он был невысок и коренаст, а некогда черные волосы, которые можно было описать привычной метафорой «соль с перцем», уже много лет стриг по-армейски коротко, лишая очевидного преимущества противников в уличных схватках. С загорелого, исчерченного глубокими морщинами лица смотрели ясные голубые глаза, пронзительные и не по-хулигански оценивающие.

– Привет, пап.