Там, где цветет полынь

Лекарства превратят тебя в растение, ты будешь пускать слюну и ходить под себя. Таким станет твое тело, а вот душа… Душа останется один на один с полынью. Изо дня в день, из раза в раз. По кругу. И некуда бежать, если кругом стены. Серые каменные стены. – Старик с наслаждением наблюдал, как с каждым новым словом все сильней искажается лицо Ули.

– И что же мне делать? – чуть слышно выдохнула она. – Мне не на что жить, меня уволили с работы. Мне нужно платить за комнату, я просто не знаю…

– Расскажешь бездомному, что тебе негде жить? – Гус развел руками, предлагая Уле оглядеть его повнимательнее, но даже в своем затасканном тряпье он уже не казался пьяным бродягой и сам это прекрасно понимал.

Он скользнул ладонью во внутренний карман и достал оттуда пухлый бумажный сверток. Ульяна наблюдала за его медленными движениями: вот грязные пальцы снимают с пачки хрустящих банкнот резиночку, вот Гус слюнявит указательный и отсчитывает красновато-рыжие купюры.

– Раз, два, три, четыре… Хватит на первое время?

Во рту пересохло. Уля смотрела на протянутые ей двадцать тысяч, и голову пьяно вело. Только протяни руку – и неподъемный груз насущных проблем отодвинется, даст вдохнуть. Но разве бывает так в жизни? Засаленная чебуречная, сумасшедший старик, говорящий то, что ей хотелось услышать, видящий ее насквозь. Так еще и четыре новенькие бумажки с изображением Хабаровска… Ульяна глубоко вздохнула и помотала головой.

– Я не возьму.

– Молодец! Кто берет деньги у незнакомца с улицы? Хорошая девочка. Ну, иди тогда… – Потеряв к ней всякий интерес, Гус принялся комкать купюры и засовывать их в карман.

Как загипнотизированная, Уля смотрела на его равнодушное копошение.

– Что я… что я должна сделать, чтобы вы мне их дали?

– И снова в точку! Пока ничего – просто возьми деньги, купи поесть, тряпок каких-нибудь. – Он оценивающе посмотрел на потертую куртку Ули. – И топай домой. А там тебе расскажут, чем старик Гус может тебе помочь.

– Кто расскажет? – Язык с трудом ворочался, беспросветная муть заполняла голову, не давая сосредоточиться.

– Поживешь – узнаешь, детка. – Старик вдруг засобирался, подхватил мятую шапку, натянул ее на голову, подмигнул замершей у прилавка женщине и аккуратно положил перед Улей купюры. – Засиделся я с тобой.