Там, где цветет полынь

Пришлось приходить в себя, отрывать взгляд от протянутого ломтика шоколада и смотреть прямо в ее карие, тщательно накрашенные глаза.

– Не делай этого, – хрипло проговорила Уля.

Ресницы девушки заметно дрогнули.

– Что?

– Таблетки. Сегодня вечером. Не смей делать этого, ты еще молодая, ты красивая, он не стоит…

– Откуда ты… – начала было девушка, а ее губы сами собой сжались в тонкую полоску.

Она больше не улыбалась, из ослабших пальцев выпал шоколадный кусочек и остался лежать на полу вагона.

– Просто поверь мне, не надо этого делать, – еще раз повторила Уля.

Ее мутило и трясло. Проклятая полынь заполняла нос, не давая вдохнуть. Девушка напротив смотрела на Улю расширенными от страха глазами. Электричка медленно покачнулась и затормозила у остановки.

– Да пошла ты… – злобно бросила девушка, вскочила и зашагала по проходу – стремительная, высокая, – даже не обернулась. Уля проводила ее взглядом. Она тонула в горечи, из последних сил сдерживая рвоту. Но внутри зрело мстительное удовольствие.

– На, подавись. Она теперь не станет глотать таблетки. Теперь точно не станет, – не зная кому, прошептала Ульяна, поворачиваясь к окну, чтобы в последний раз посмотреть на спасенную.

Та уже выскочила наружу, застыла на перроне, придерживая одной рукой в зеленой варежке ворот пальто, а второй, голой, стискивая в побледневших пальцах сумку. А потом решительно шагнула к переходу. Одно неловкое движение – и каблук сапога поехал на затянутой льдом луже. Девушка пронзительно вскрикнула и упала на спину.

Станция качнулась за окном, и поезд потащил Улю дальше. Окаменевшая, она проводила глазами перрон, там осталась лежать безымянная девушка в красивом пальто. Из разбитой головы уже натекло крови. Вокруг начал собираться любопытствующий народ. Дежурный по станции что-то равнодушно говорил в рацию. А на соседнем сиденье продолжала лежать забытая зеленая варежка.

Веточки укропа

Ульяна бежала по тротуару. Мимо проносились дома, поделенные светящимися пятнами окон, словно они кривые шахматные доски. За каждым ламповым огоньком скрывалась своя жизнь, свои беды и радости. Люди сходились, сталкивались лбами, переплетались пальцами, впивались губами, кричали что-то бессвязное, предавали, падали, верили, рыдали навзрыд – словом, жили, делая все, что было теперь недосягаемо далеко от Ули.