Ты в порядке?

Огромной его любовью была скульптура. Множество материалов в нашем развитом двадцать втором столетии ему доступно, но Артур всегда выбирал тот, что достать почти невозможно без должных связей – натуральную глину. Непослушная, но покорная, так он о ней говорил.

– Понимаешь, в ней есть что-то такое особенное… Она словно живая, – объяснял он как-то. Я потрогала. Ну, как будто грязь, ничего такого… Артур меж тем продолжал: – Когда я беру ее в руки, мне кажется, что с моих пальцев стекает история.

Он не умел объясняться просто, когда дело касалось искусства.

Больше всего Артуру нравилось создавать портреты. Стека порхала над бесформенной массой, рождая новые головы. Казалось, что в своём доме Артур никогда не бывает один. С каждой горизонтальной поверхности на мир глядели слепые глиняные глаза. Старики, дети, длинноносые, лопоухие, в общем, сложные и особенные лица быстро ему надоели.

– Дети милы, старики вдумчивы, чудики чудны, мне тут нечего делать, – говорил Артур.

Долго-долго я потом рассматривала себя в зеркало. Природа распорядилась так, что уши у меня стоят чуть в стороны, а подбородок разделен пополам ямочкой. Кому-то это казалось милым. Но в градации моего молодого человека я попадала в категорию чудиков… Просто потому, что была неидеальна. А он, такой добрый и всепрощающий, принимал меня как есть. И мне полагалось быть за это благодарной.

Хуже всего то, что поначалу так и было…

Мне же, очертя голову влюблённой, он казался великолепным. Лицо его так быстро менялось, так живо отражало каждую мысль, каждую эмоцию. Весь он был порыв и чувство.

А потом я прозрела. Чтобы все понять, ушло два года.

Конечно, он не был гением. Чтобы оценить, насколько посредственны его работы, мне пришлось перечитать половину библиотеки по искусству, которую мой жених собрал в одной из комнат своей квартиры. Глядя в чьи-то очередные пустые глаза, я гадала: неужели он сам не видит? Как можно сравнивать себя с великими ваятелями, говорить, что ты продолжатель, скажем, Бенвенуто Челлини или Франческо Квироло, если все работы твои одинаково бессмысленны, как и ты сам?

И то, что раньше казалось мне оживлением, огнём души, отраженном на лице, на самом деле – просто неудовлетворенное тщеславие, капризы, удивительная вредность.

Артур, как все вздорные бездарности, видел себя в совершенно ином окружении.