Дети немилости

мы так часто говорили с нею о старой вере ее земли, а потом некроманты сказали, что она желает только покоя и просила не приходить к усыпальнице...

Она не узнавала меня.

Что удивляться? Если она и бросила случайный взгляд в мою сторону, то поняла, что под плащом живой – поднятые не путают, – и мигом забыла об этом. Приняла, как и предупреждал Онго, за таящегося влюбленного. «Это не она, – сказал я себе, борясь с замешательством, которое стало уже постыдным. – Аргитаи не отпустил бы ее. Это не Алива». Право, Алива не могла оказаться здесь, вдали от родного дома, с бродячими танцорами.

Теперь девочек называют все больше именами рескидди, а не уаррскими, да и у мальчишек имена часто оканчиваются на «сен», а не на «о» или «аи». Она носила поющее древнее имя – княжна Меренгеа Алива Мереи. Носила и носит, но теперь мне нельзя произнести его так, как произносил прежде.

Как я ни приказывал себе сдвинуться с места и подойти к ней, все не мог сделать первый шаг.

Но повернуться и уйти я тоже не мог.

Если северные некроманты не обманули меня и Алива действительно не хотела меня видеть, возможно, мне следовало бы скрыться, не привлекая ее внимания. Я бы и скрылся, ответь она чуть раньше на мое письмо. У меня было к ней дело, которым я не мог пренебречь.

«Если я не заговорю с ней сейчас, – подумал я, – то уже никогда не заговорю».

Я сжал зубы и пошел к музыкантам; ноги были как деревянные, и во рту сухо до горечи. Волчата проводили меня глазами и заскулили, огромная волчица подняла голову... Я остановился за спинкой скамьи.

Алива обернулась, все еще не узнавая меня. Над плотью княжны работал великий мастер, настоящий художник, и ей не требовалась даже маска, не то что перчатки и плащ. Знакомые черты не исказились, лишь стали тоньше; кожа потемнела, и знаки на лице были не написаны чернилами, а выложены тонкой проволокой из драгоценных металлов.

Я снял маску.

Алива вздрогнула и замерла. Глаза ее расширились, и стало видно, как пожелтели и высохли белки; черный язык скользнул по губам. Ногти мои впились в ладони. Сердце стало тяжелым, как свинцовая чушка. Серебряная площадь и светлое небо плыли в глазах, обволакиваясь туманом, а мертвое лицо Аливы оставалось невыносимо четким. Я скрипнул зубами.

Флейтист заподозрил неладное и поднялся, грозно хмурясь.