Гибельные боги

Покойник выглядел прекрасно, что за мастера в мертвецких? Художники, ей-богу, просто художники.

– Молодой Джустиниани держался великолепно, – маркиз методично полировал ногти и не глядел на собеседниц, – он застал своего дядю… живым?

Гизелла Поланти и Мария Леркари быстро переглянулись, и баронесса кивнула.

– Вирджилио спрашивал его об этом, он сказал – да.

– Друзей он встретил, – маркиз прищурился, – весьма любезно. Странно.

На это, двусмысленно улыбнувшись, ответила донна Гизелла, занимавшая в карете ровно столько места, сколько сидевшие напротив неё маркиз с баронессой.

– Возможно, это только поза, и он отыграется. Если же подлинно всё простил – его стоит беатифицировать.

Чиньоло кивнул и продолжил полировку ногтей.

– Все проступит, подождите, – проскрипела, как несмазанная телега, донна Леркари. – Хоть я думала, Марио, что наследником будет ваш Элизео. Они как-то сблизились с Гвидо.

– Давайте сменим тему, – резко прерывая разговор, прошипела герцогиня Поланти, бросив на подругу выразительный взгляд.

Все умолкли, однако скоро беседа возобновилась, правда, уже в ином направлении.

– Вас не удивило, как смотрела на молодого Джустиниани Глория Монтекорато? – брови Марии Леркари взлетели на середину лба, а лицо вытянулось и снова приобрело лисье выражение. В её голосе проступил мёд, правда, основательно разбавленный желчью.

– Да, девочка поняла, что продешевила, – цинично обронила Гизелла, усмехаясь и обращая к подруге ехидный взгляд.

 – Но тут уж ничего не поделаешь. Коль поставила не на ту лошадь – второго заезда не будет.

– Правда ли, что Джустиниани собирается жениться на дочке Габриеля? – маркиз, не глядя на подруг, заложил пилочку для ногтей в несессер, – об этом судачили в толпе.

Герцогиня невысоко оценила подобную болтовню.

– Зачем ему Джованна Каэтани, за которой ничего? Кстати, сколько вы даёте за дочерью, Марио? Пятьдесят?

Маркиз кивнул, но лицо его омрачилось.

Его дочурка Розамунда, увы, не отличалась красотой, и Марио не надеялся, что Джустиниани клюнет на приданое. Теперь он и сам куда как не нищий. Дочь было подлинным крестом маркиза: ей было уже двадцать восемь, и она не только не привлекала мужчин внешностью, но и отталкивала назойливой докучностью.

– Сейчас начнётся, – предрекла Мария Леркари и едва не облизнулась, – весенний гон невест.