Чернокнижник

Он взял Петьку за руку, чтобы рассмотреть то, что было там выколото и испытал легкий шок – на указательном пальце Петьки красовалось его кольцо, то самое кольцо, которое ему подарил Отец, чтобы узнать свою плоть.

– Хорошая работа, – Ник отпустил Петькину руку, – в темноте можно принять за настоящее.

– Нравится? – Петька раздулся от гордости. – В журнале увидел, не смог удержаться. На настоящее бабок не хватает. Не заработал. Еще по рюмахе накинем?

– Как скажешь. – Ник позвал официанта и заказал еще коньяку.

Петька напился быстро. Он много говорил, смеялся и жестикулировал. Речь его изобиловала сальными шутками и нецензурными выражениями. Ник молча слушал его, стараясь не перебивать. Его собственные Руки не очень импонировали ему, но это были его Руки, и с этим ничего нельзя было поделать.

Увидев, что Петька накачался так, что вряд ли дойдет до дома, он попросил официанта вызвать такси, и они вдвоем погрузили его туда. Недовольный таксист заворчал было, что они испачкают ему всю машину, но Ник так посмотрел на него, что таксист замолчал и больше не проронил ни слова до самого дома Ника и даже помог ему затащить тело Петьки в комнату.

В своей комнате он бережно положил Петьку на кровать, а сам сел в кресло и включил телевизор.

Петька проснулся через пару часов совершенно трезвый и сел на кровати.

– Эй! – Он протер глаза и обнаружил сидящего в кресле Ника. – Ты кто?

– Твой брат, – спокойно сообщил ему Ник.

– Мой брат?! У меня нет братьев. Сирота. Мать-шалава в детстве бросила, а государство подобрало.

– Меня тоже. У нас один Отец. ОН хотел, чтобы я нашел тебя, ты мне нужен.

– Один отец? Откуда ты знаешь?

Вместо ответа Ник взял Петьку за руку и показал ему на кольцо.

– Откуда это у тебя? Вчера ты сказал, что из журнала…

Петька смутился.

– Я наврал. Я не знаю, откуда. Оно было всегда. Я всегда его помню. Не могу вспомнить, кто колол… мамаша до пяти лет меня по притонам таскала, наверно ее дружки подшутили, не знаю… я тот период вообще не помню, уж извини, брат маленький был. – Петька усмехнулся, но усмешка та была горькой.