Черный цветок

 – Еще посуды сделаешь и продашь, не помирать же теперь!

– Целый месяц! Целый месяц! – захлебывалась та. – Завтра за молоко надо деньги отдать, шестеро детей у меня! Шестеро, и все есть просят! И мужика нету-у-у…

Есеня ненавидел воров, и это было единственным, в чем его мнение совпадало с отцовским. Пожалел ли он несчастную вдову? Наверное. Он знал, что стоят горшки дешево, а делать их не очень-то легко: их сосед напротив был гончаром и частенько жаловался на это. Смотреть, как горшечница валяется в пыли и рыдает, было глупо, стоило уйти, и поскорее.

Вот уже и жалостливая женщина поспешила скрыться в толпе, а Есеня как дурак таращил на горшечницу глаза и чесал в затылке.

– Слышь, мать… – наконец решился он, – ты это… кончай.

Он присел перед ней на корточки и легко подтолкнул в плечо. Иногда – впрочем, очень редко – на него находило желание быть хорошим.

– Как же мне… как же мне… – всхлипнула она.

– Да прекрати реветь, сказал! – рявкнул Есеня и снял кошелек с шеи. – Смотреть тошно!

– А мне не тошно? Мне не тошно? – вскинула горшечница зареванное лицо.

– На, возьми. Корми своих детушек, – Есеня протянул ей золотой. – На месяц, может, и не хватит, но как-нибудь протянешь, а?

Ее лицо на миг окаменело, рот приоткрылся. Она робко протянула грязную дрожащую руку и вцепилась в монету мертвой хваткой.

– Детонька… – прошептала она, – детонька… Как же мне тебя благодарить-то?

– Да брось ты! – фыркнул Есеня, поднялся и кивнул ребятам: – Пошли отсюда! Нашла тоже детоньку!

Он был доволен собой и видел, что ребята, хоть и не одобряют его, смотрят с восхищением и завистью.

Подумаешь – золотой! Отец не бедный человек, нож за три дня сделал – и еще сделает. Конечно, в месяц он едва ли зарабатывал больше трех золотых, но ведь зарабатывал! И, между прочим, Есеня тоже хлеб ел не даром – отцовская кузня осточертела ему хуже горькой редьки.

Горшечница молча и быстро поднялась и потащила свою тележку прочь, положив монету за щеку – уж оттуда не украдут! Ребята же выбрались наконец из толпы, в которой и поговорить-то толком не было возможности, и направились в город.

– Ну чё, Балуй? Небось, боишься домой идти? – насмешливо посмотрел на Есеню Сухан, когда тот попытался повернуть в сторону кабака. Сам Сухан был маменькиным сынком – розовощеким, с большими глазами и длиннющими ресницами, немного ниже ростом, чем Есеня. Но во всем брал пример с товарищей, чем заслужил их снисхождение.

– Чего это я боюсь-то? – Есеня пожал плечами.