Театральный кошмар. Несколько дней из жизни начинающего драматурга

– Оттаяла, наконец – начал Мефистофель. – В том – продолжал он, – что люди живут, удовлетворяя собственные желания.

Совершенно неожиданно я вступила в разговор.

– Да – согласилась я. – Людей останавливает страх, они боятся ада.

– Как это знакомо, люди всегда боялись работы. Святых нет и без работы над ошибками нет решения, что ждет дальше.

– Люди запутались.

Мой ответ совершенно меня озадачил. Я была уверена, что в этом споре буду занимать позицию человечества.

– Люди глупы – сказал мой собеседник, внимательно вглядываясь в переливающиеся винные искры.

– Почему?

– Они так и не нашли ответ на вопрос.

– О смысле жизни? А разве можно его найти?

– Они и не пытались.

Казалось, Мефистофель испытывает разочарование. «Ему-то какая польза?» – подумала я.

– Мне все равно, им – нет. У них кошачья позиция. Каждый уверен, что ему положено перевоплощение и что будет их не меньше девяти. Люди считают, что вправе требовать не проходить работу над ошибками. Все будто сговорились считать Бога добрым папочкой, которого все человечество держит за идиота.

Мефистофель сидел, отпивая вино по глотку, философски глядя в окно.

– Люди пытаются… – робко начала я.

– Что, пытаются? – снова рыжая бровь взлетела, выражая неподдельное удивление.

– Найти смысл – я осмелела.

– Люди либо философы, либо дураки.

– Как это? – я чувствовала, что теряю нить разговора.

Мефистофель понял, что есть вещи, которые нужно объяснить мне с начала. Он вздохнул, поставил на стол бокал и подался вперед.

– Философы – это те, кто пытаются, что-то делают, ищут себя. Чудаки, которые путешествуют, они не боятся менять жизнь.

– А дураки?

– Таких много. Это жертвы страха. Мир для них – враг. Они боятся всего, живут в окружении правил и главная цель для них – физическое существование.

– Инстинкт самосохранения – нахожу оправдание.

– И не больше.

– Нет – отвечаю, – они мечтают. О том, чтобы вырастить ад, помогать другим.

– В пьесе? Да, правильно, но они начинают это делать после физической жизни.

Я смотрела в окно. Мне хотелось сказать что-нибудь в защиту человечества, в моей голове даже начинали созревать мысли, но я понимала, что проиграю спор.

– И это правильно.

– Что, правильно? – осведомилась я.

– Финал пьесы. Не надо им помогать.