Источнику стало известно. Без грифа секретности

 – Руслана ждать не будем?

Он посмотрел через стол на Монгола, изобразив бровями вопрос.

– Звонил, – Монгол ответил быстро и объяснил доходчиво. – Он ещё в Базеле. Херова лавина на дорогу сошла!

– Ладно, – решил Иваныч. – Как говориться – семеро одного не ждут!

Он повернулся в сторону столика с бронзовой красавицей, разлёгшейся на его поверхности, посмотрел через него в угол, где дымилась сигара, и где поблескивали в конусе света носки лакированных туфель.

– Давай, Банкир, твой выход! – пригласил он сидящего в углу.

– Да я отсюда, Иваныч, пару слов… – куда, действительно, Банкиру торопиться? Он повернулся к столику, придумывая, как бы пристроить сигару, и пристроил её на край стола.

– Значит так, братва, молодые наши таланты, смена, так сказать, доломала шифр моего дедушки. Прочитали-таки, его записки!

– Во! – заколыхался на мягкой софе Антиквар, его улыбка распахнулась до ушей. – Я же говорил – не зря ребятишек в Англии учим!

– Да, да… – согласился с ним Банкир.

Махно в нетерпении поправил платок на шее, поторопил:

– Давай, Банкир, давай, брателло! Про дедушку! – он даже наклонился вперед, навстречу тому, что хотел, ну очень хотел услышать. – Ну, что он там, в натуре, написал про золотишко?

– Кстати, братва, пока не начали о золоте, – перебил его Монгол – Договоримся сразу, что объявление в газеты давать не будем, справимся своими силами!

«Источнику стало известно…»

За белой каменной стеной Софийский собор, стоящий на высоком крутояре, сиял золотом всех своих куполов.

Город каменный, предводительствуемый собором, нависал над городом деревянным, над первым в Сибири театром, над домами купцов и судовладельцев, в которых родились Менделеев и Ершов, где творил композитор Алябьев.

Батюшка-Иртыш лениво отражал в своих осенних, свинцовых водах и крутояр, и собор, и прочия-разные городские строения.

К тому месту, где ещё совсем недавно, только-что прошедшим летом, стояла пристань для пассажирских пароходов под названием «ТОБОЛЬСКЪ», к невысокому берегу седого Иртыша, приткнулся острым концом своего узкого корпуса, так называемым форштевнем, небольшой пароходик, длиной метров тридцать, или чуть больше, с чёрным корпусом и серой рубкой.