Два талисмана

– Как думаешь, – спросил Раушарни Мирвика, вдевая прочную нитку в иглу с большим ушком, – молодой Спрут насчет занавеса… слова на ветер пылью не бросает? Сумеет уговорить тетушку? Ведь кровь есть кровь, и родственные чувства стократ сильней, чем крепостные стены…

Манера Раушарни вставлять в речь фразы из пьес восхищала Мирвика. Он и сам охотно попробовал бы так, но с непривычки не рискнул и отозвался скромно:

– Да вроде не бренчит. Думаю, попросит госпожу супругу Хранителя. А уж как она скажет…

– То-то и оно – как она скажет… Шей, паренек, не отвлекайся.

Вон с твоего края бахрома оторвалась, а ты пялишься на эти… эти цветочки с шипами. Погоди, вот повертятся они у тебя перед глазами, так надоедят, что и смотреть на них не захочешь. Как на унылый бесконечный танец струй дождевых по серой мостовой…

– Уж так мы тебе надоели, Раушарни? – кокетливо спросила Барилла.

– Как собаке блохи, – напрямую, без речевых красивостей сообщил старый актер. – Жаль, что не могу разогнать всю вашу шайку бездарей и играть все роли в одиночку!

– Как, и женские? – не удержался Мирвик.

Раушарни, задорно приподняв бровь, покосился на юношу. Ухмыльнулся. Поднялся, подошел к маленькому столику, стоявшему в углу сцены, где над разбросанными листами бумаги и очиненными перьями возвышались стеклянная чернильница и глиняный кувшинчик с крышкой. (Мирвик уже знал, что в кувшинчике разбавленное водой вино – напиток, которым великий артист любил промочить горло.)

Откинув крышку кувшинчика, Раушарни сделал несколько глотков.

Обернулся к собеседникам, которые вдруг превратились в зрителей. И начал мягко, задумчиво:

Подернут пеленою лунный лик…

То облачко ль на миг его затмило?

Или мои печали отразились

В небесном зеркале – и замутили

Его холодный, чистый, строгий свет?

О милый, где ты? Приходи скорее!

Будь за окошком белый день – смогла бы

Я распахнуть окно и крикнуть ветру,

Чтоб он ко мне привел тебя, любимый!

Но ночь глуха, и даже ветер спит…

Казалось бы, седовласый господин с резкими чертами лица, читающий стихотворное девичье признание в любви, должен выглядеть глупо.

А Раушарни – не выглядел! Он не пытался сделать свой голос тонким, как у юной девушки. Женственными были только интонации. В них звучали и нежность, и тревога, и грусть. Лицо старого актера смягчилось, глаза засветились.

У Мирвика перехватило горло от волнения. Он обернулся к Барилле и Джалене, чтобы поделиться своим восхищением.