Наследник Тавриды

Красивее места, чем северная оконечность Приморского бульвара, в Одессе не было. И тот факт, что именно здесь угнездился Воронцов, почему-то особенно разозлил гостя.

– Сударь, вот и первое недоразумение между нами, – начал он, когда генерал-губернатор радушно приветствовал его и провел в кабинет. – Думаю, мне не надо излагать суть дела?

С точки зрения закона все козыри были на руках у Витта, и ему хотелось посмотреть, что Воронцов предложит в качестве отступного за две пустые полковничьи головы. Наместник пригласил гостя к письменному столу, достал из орехового секретера большой план побережья, где особым образом отмечались участки земли, купленные им в последнее время.

– Прошу.

Дважды повторять не пришлось. Де Витт придирчиво оглядел каждый из заштрихованных красной тушью островков блаженства и указал на Ореанду. Здесь у него был загородный дом, и он хотел округлить свои владения.

– Вы подпишете приказ об увольнении господ Казначеева и Фабра. Я – дарственную.

Начальник поселений пожал плечами.

– Вот гербовая бумага, – продолжал Воронцов. – Не стоит затягивать дело. Заверим сегодня же в губернском правлении.

Скорость, с которой совершилось выгодное дело, поразила Витта. Он-то по крайней мете остался в выигрыше. А что получил этот дурак? Впору было смеяться. Но что-то в стремительной и жесткой манере графа заставляло забыть веселье.

Начальник южных поселений уехал. А Воронцов приказал позвать к себе Сашу и Алекса, которые уже несколько дней жили у него в бельведере.

– Ваше сиятельство, вы скрываете нас, как беглых, – смущенно улыбнулся Фабр. – Бесконечно это продолжаться не может.

– Нет. – Граф указал на подписанные Виттом бумаги. – Я вас выкупил.

Кишинев.

– Александр, спишь?

Пушкин был разбужен Алексеевым, с улицы распахнувшим рукой окно.

– Нет, курю! – огрызнулся поэт, поднимаясь на локтях. – Чего тебе?

– Ложу «Овидий» закрывают. Из Петербурга пришло предписание. Я подумал, вдруг будет обыск. Я подумал, ты живешь в доме наместника.

– Так чего же ты боишься?

– Не знаю. А вдруг? Слушай, в них хорошая бумага. С обратной стороны все листы чистые, можно писать.

Пушкин задумался.

– Давай, – наконец сказал он, протягивая за окно руки и принимая увесистый сверток. – Я в свой чемодан положу. Среди черновиков не отроют.

Успокоенный Алексеев побрел домой.