Болезнь

Выбежал к ней, к ней…

Но увидел вдруг, что опоздал. Риточку держал в объятиях какой-то пиджачный тип.

Вернулся он домой, уселся в кресло и не предвкушал с тех пор ничего.

Лифт

Сегодня я впервые ночевал в лифте.

Когда после долгой утомительной поездки я почти добрался до дому, я застрял в лифте, вернее, не Я застрял (мне не нравится это выражение, кажется, будто я сам в этом виноват), а ЛИФТ застрял между этажами. Кажется, где-то между двенадцатым и тринадцатым.

Я уже достал ключи, зацепив пальцем брелок в виде черепашки.

Но любое происшествие, даже самое чрезвычайное, когда-либо заканчивается, уступая место тяжело дышащему спокойствию. Еще минут пять я продолжал вспоминать всех святых дев, мужей, дедов и прадедов, не упуская из памяти святых младенцев и даже языческого Бога Щура (не знаю, отчего он вообще явился на мои неблаговременные и благо не свершившиеся похороны).

Это напомнило мне о рассказе одного знакомого. О том, как его дед перед смертью начал твердить: «Сельдерей, сельдерей, сельдерей!»

Ничего боле, ни с родными не простился, не помолился, вместо этого в горячке всё бездушный овощ звал. Странная штука смерть. Впрочем, что это я, меня она в этот раз обошла стороной.

Все еще инстинктивно подрагивающая кисть дотянулась до кнопки «связи».

– Да, – тонкие пластинчатые стены лифта отразили голос диспетчера женского пола.

– Зргаствуйте! – скартавил я, и сам удивился – «С чего это я картавлю вдруг? Никогда со мной такого не бывало!», но, решив все же не выходить из роли, продолжил. – Извините, что беспокою, пргескоргбный случай имел место быть.

– Что такое? – равнодушно, с долей апломба, спросила диспетчер.

– Я застргял, вернее застргял не я, а лифт, но, вернее, застргял и я, так как лифт этот внутри содергшит меня…

– Что-то я не поняла, – ответила диспетчер.

– Оба! – выдохнул я.

– Оба, – выдохнула диспетчер. – Я к вам бригаду вышлю, но когда они приедут, я вам точно сказать не могу. Вы, главное, не переживайте…

«Не переживайте, – передразнил я её про себя. – Легко ей говорить, сидит себе в теплом креслице да слушает, как люди от скуки и неволи мучаются. Вот он – наиредчайший вид садизма!»

Связь оборвалась.