Мне тебя заказали

Внутри помещения пахло сыростью, застарелостью спертого помещения и еще чем-то неприятным, похожим на пресловутое общажное учреждение.

– Почти как дома, – призналась Карина.

Ей не привыкать к ароматам казенных стен, насквозь пропитанным безнадегой.

– Рад, что тебе нравится, – усмехнулся Михаил, – хотя, признаюсь, думал, что ты бездомная.

– Детдомовская я, – напомнила Карина, – у меня всегда был дом.

– И сотня жильцов в нем, – дополнил Михаил скороговоркой.

Карина еще раз убедилась: Михаил – отвратительный тип, с отсутствием чувства юмора.

Прошли вперед по коридору с нескончаемой вереницей дверей, за которыми ни звука.

– Тсс! Все уже спят, – предупредил Михаил, прикладывая указательный палец к губам.

Только старые половицы были иного мнения и отзывались на их шаги противным скрипом.

– А вот и ваши апартаменты-люкс! – открывая дверь, обозначил Михаил.

– Я не пойду, – заартачилась Тина, чувствуя что-то неладное,– мне здесь не нравится.

Михаил не стал вести церемонию уговора и втолкнул обоих внутрь.

– Спокойной ночи, куколки!

Чмокнув от души свою широкую ладонь, он отправил им воздушный поцелуй.

– Не скучайте. Завтра я вас навещу. Особенно ты, – указал он на Тину.

В замочной скважине с обратной стороны дважды повернулся ключ, а после наступила абсолютная тишина: ни шорохов, ни стуков. Девчонки слышали только свое беспокойное дыхание.

– Тин, мне немного страшно, – призналась Карина.

– Я никому не позволю обидеть тебя.

– А я – тебя.

И больше ни одного лишнего слова. Молчание, порой говорит куда красноречивее. Крепким узлом связались две их судьбы с того самого момента, как они оказались взаперти в фургоне – подруги по несчастью.

Ночевали в тесной каморке, на некоем подобии постелей – жесткие неудобные дощаные полки, ставшие испытанием для спины. Карина вертелась, как юла, пытаясь выбрать удобное положение.

– Не спишь? – прошептала она в темноту.

– Не-а, – тут же ответила Тина.

– Все тело ломит, будто под каток попала.

– Прости, не рассчитала. Но и ты виновата, у меня в подреберье ноет, губа разбита, в носу кровь запеклась.

– Ерунда, заживет. Не в первый раз. Да, и не в последний, пожалуй.