Полночь

В деревне работы – непочатый край. Трудись на благо своё и общественности. Человек для того и создан, чтобы пользу приносить, а не заливать зенки и в споры бросаться.

Васька выплыл к деду на качающихся ногах и отдал честь, приложив ребро ладони ко лбу. Панас притормозил, глянул с укором на Иванова, усмехнулся и перебросил котомку на другое плечо.

– Дед, постой, – Ваське не понравилась высокомерность старого соседа.

Догнав старика, он встал перед ним и ещё раз ткнул себя в лоб.

– Ответка-то будет? – нахмурив брови, парень сплюнул за обочину.

– Какая ответка? – дед сделал вид, будто не понял Васю.

– Ты ж вроде как служил, – хмыкнул Вася, сунув руку в карман трико за папиросами. – Иль набрехал?

– Я-то? Служил. А по какой причине тебя этот вопрос волнует?

– Так почему честь не отдаешь? – прикурив, Васька уставился на деда с кривой пьяной ухмылкой.

– Я, Вася, кому попало честь не раздаю, – уверенно ответил тот и тоже вынул из кармана старенького кителя пачку.

– А-а, вон оно ка-ак.

– Да, так, – чиркнул спичкой и поднёс к папиросе. – И перед тобой, хлыщом, стоять по стойке смирно не обязан.

Волна возмущений охватила Ваську. Сжав кулак и разжав его, он моментально схватил деда за грудки.

– Ты о чём мне тут втираешь, дед? – уронив папиросу, парень прижался потным лбом к морщинистому лбу спокойного старика.

Стойкий запах намешанной бодяги ударил в нос Панаса, и тот зажмурился.

– На меня смотри, – зашипел Вася, упираясь лбом в старую кость.

 – Что, страшно стало?

– А чего мне боятся, Василий Игнатьевич? – Панас открыл глаза. Он говорил ровным голосом, без единого намёка на испуг. – Хочешь бить – бей. Ежели прибьёшь – значит, тому и быть. Я не за себя боюсь, родимый, а за ваших деток.

– Чего-о? Каких ещё деток? На старости лет совсем умом тронулся?

– Может, и тронулся, но об одном волнения закрались. Ежели война, а, Вась, кто за твоих деток оборону держать будет? Ты, что ли?

Пальцы пьяного Васьки разжались.

Иванов стоял перед стариком и смотрел в его бесстрашные глаза. В них, в этих двух серых пуговках, покрытых молочной пеленой, не осталось ничего, кроме уверенности в своей правоте. Развернувшись, Васька отправился к Петьке, заливать обиду на Панаса и жаловаться на свою скучную жизнь.

Лена, проводив мужа опечаленным взглядом, ушла в дом и сидела там до ночи, ожидая возвращение Васьки, который приходит от соседа в одно и то же время, на карачках. В 00:00 ч.