Сокровища баронессы фон Шейн

Мы с Мартой продали все, что можно было продать, и…

– Это печально. – Цабель кивнул огурцеобразной головой с прилизанными волосами. – Печально потому, что ко мне как раз ты и не обращался. Почему, позволь спросить? Я не вхожу в число твоих близких друзей?

– Входишь, ну конечно, входишь, – поспешил его разуверить Сегалович. – Дело не в этом. Я не обращался ни к кому, ну, ты понимаешь… из-за Оленьки.

Цабель развалился в кресле с потертой спинкой.

– Скажи мне правду, мой друг, – процедил он, – Ольга действительно виновна?

– Как ты мог такое подумать? – Зельд даже покраснел от возмущения.

 – Ее оговорили. Благородные люди, тьфу! – Его негодованию не было предела. – Если моя девочка так уж не пришлась ко двору, могли явиться сюда, поговорить со мной, но нет. Им зачем-то нужен был скандал на весь город. Впрочем, думаю, затем, чтобы быть уверенными: в дальнейшем молодые люди не будут вместе.

– И что же, пресловутый жених ни разу не появился после той некрасивой истории? – удивился Цабель.

Друг усмехнулся:

– Как же он мог появиться? Его заверили, что Ольга действительно воровка, которая под давлением все вернула, и именно поэтому князья Раховские были так добры, что не настаивали на суде. Мишель бежал от Оленьки как черт от ладана, только его и видели. А сейчас он женат. – На впалых щеках ювелира задвигались желваки. – На какой-то богатой и знатной. А моя девочка восьмой год сидит в своей комнате.

Альберт нахмурил густые седые брови:

– Восьмой год не выходит из комнаты? Черт побери, это уже болезнь, Зельд.

Ты приглашал к ней врачей?

– Сначала приглашал, потом перестал, – признался несчастный отец. – Видишь ли, бесплатно никто не станет консультировать. Нам остается только надеяться, что она не окончательно тронулась умом и когда-нибудь прервет затворничество.

Профессор поднялся, хрустнув суставами.

– Я помню твою Оленьку прелестной девушкой и сейчас хотел бы ее увидеть. – Он улыбнулся. – Ты проводишь меня к ней в комнату?

– Вряд ли она захочет с нами разговаривать, – вздохнул Сегалович и дотронулся до хрящеватого носа.

 – Она беседует только со своим дневником. Одному Богу известно, что пишет моя дочь.

– Пойдем, друг. – Альберт взял его под руку и решительно повел наверх.

Оленька сидела за столом и при свете тусклой лампы, покрытой серебристой паутиной, размашисто писала в дневнике: «Восьмой год! Восьмой год я сижу в комнате, расплачиваясь за то, чего не совершала.